Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 21(280) 9 октября 2001 г.

Александр РОЗЕНБОЙМ (Одесса)

УЖАСНО ШУМНО В ДОМЕ ШНЕЕРСОНА...1

В те годы, да и много позже, "удачный" псевдоним, по крайней мере, на заре карьеры артиста, был, как говорят математики, пусть недостаточным, но необходимым условием успеха, а в отдельных случаях и "хранителем" театральной истории. Так, начинавший в "Водевиле" Велвл Кемпер стал известен и даже популярен под именем знаменитой танцовщицы Императорских театров Коралли, а Пинхас Ямпольский - однофамилец автора "Свадьбы Шнеерсона" - позаимствовал свой сценический псевдоним у гастролировавшей в Одессе еще в 1910-х годах артистки, именовавшейся в афишах как "мадемуазель Самарина-этуаль".

Как известно, последней фразой, "услышанной" читателями от великого комбинатора Остапа Бендера, была "Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придется переквалифицироваться в управдомы". В послереволюционные годы жизнь Павла Самарина так повернулась, вернее, так его повернула, что он из куплетистов ушел в милиционеры, потом подался в управдомы, а доживал свой век пенсионером - уже в период нашего с ним знакомства, начало которого было незабываемым. Случилось так, что я появился у него почти одновременно с врачом и невольно стал свидетелем или, если хотите, слушателем незабываемого диалога.

- Ямпольский, или вы принимаете микстуру, которую я вам назначил в свой последний визит?

- Вы понимаете, доктор, я же думал, - едва начал что-то излагать мой, еще не состоявшийся знакомый, как был прерван сколь неожиданным, столь и громким вопросом.

- Кто вы такой?

Ямпольский отрешенно молчал.

- Кто вы такой, кто, я вас спрашиваю? - не унимался врач.

- Я Ямпольский, - робко и, по-моему, даже уже как-то неуверенно произнес пациент.

- А, так вы - Ямп-о-о-о-льский, - с удовлетворением пропел врач, - вы не Барух Спиноза, нет? Так имейте в виду, что Барух Спиноза тоже думал так, что его пришлось отлучить от общины. А вы, Ямпольский, из-за вашего "думал" - таки поимеете еще кучу неприятностей через свою печень - это я вам уже обещаю, если вы будете...

- Так я же хотел, - парировал было еще не отлученный от общины последователь великого философа, но опять был прерван решительно, громко и строго.

- Ямпольский, вы же пока имеете только один язык и сразу два уха, так почему же вы не слушаете через них, а все время разговариваете языком?

Словом, это была колоритнейшая из интермедий, великолепно разыгранная двумя старыми одесситами, после которой только начался более-менее обстоятельный разговор врача и пациента.

Ямпольский, конечно, принадлежал к последней генерации предреволюционных одесских куплетистов, но видел, слышал, знал, помнил и рассказывал много интересного и даже забавного об уличных музыкантах, столовой Говерман-Гехтман, называемой остряками не иначе, как Доберман-Пинчер, "фирменном" танце налетчиков с пространным названием "Стой! Ни с места! Руки вверх!", иллюзионах, театрах миниатюр, кабаре и почтенных своих старших коллегах, особенно выделяя при этом Сашу Франка, который, по его словам, был "на всю Одессу". И это нужно было понимать так, что его все знали, любили и слушали.

Действительно, пришедший в куплетисты из оперетты Александр Леонидович Франк был не только известен, но популярен далеко за пределами Одессы и во время многочисленных своих гастролей, большей частью по городам Украины и Бессарабии, как тогда говорили, "имел полные сборы". И рецензенты отнюдь не кривили душой, когда называли его "любимцем публики".

Но психология зрителя такова, что изрядную долю популярности артисту зачастую может привнести какой-нибудь экстравагантный случай, прямого отношения к искусству и вовсе не имеющий. Франк выступал во многих театрах Одессы, в частности в "Комете" на Успенской улице, угол Преображенской, где потом много лет был кинотеатр им. Ворошилова, впоследствии переименованный в "Зiрку". И вот там, когда Франк перед выступлением вроде бы на минуточку отлучился из грим-уборной, неизвестные злоумышленники умыкнули его фрак, проигнорировав при этом остальные аксессуары куплетиста - цилиндр, манишку, лакированные туфли-лодочки... И не успел он еще в полной мере осознать происшедшее и послать кого-нибудь к себе домой за другим фраком, коих у него было не менее десятка, как вошел незнакомый молодой человек и вполне вежливо, если не сказать галантно, предложил оценить похищенное. Дело было в 1918 году, инфляция уже поразила рынок, и Саша заявил, что фрак стоит никак не меньше четырех тысяч. "Получите пять тысяч и пусть это будет залогом, который останется у вас, если фрак не вернут, но я имею интерес и уверенность, что этого не случится", - заявил неизвестно чей посланец, положил деньги на подзеркальник и исчез. По-видимому, фрак кому-то срочно понадобился для "дела", во всяком случае, часа через полтора уже другой молодой человек доставил его в "Комету". И ничего в этом особенно удивительного не было, поскольку в криминальном мире старой Одессы адвокаты, врачи и артисты пользовались уважением и негласной неприкосновенностью - они, дескать, наш защищают, лечат и развлекают. Но Саше Франку пришлось возвратить залог и он таким вполне благополучным финалом был явно раздосадован. "За эти деньги я мог построить новый фрак и еще поимел бы пару копеек", - сетовал он, рассказывая приятелям о происшедшем. Нужно ли говорить, что эта история стала известна "всей Одессе", те, кто до сих пор не имел удовольствия лицезреть Франка на сцене, по крайне мере, прознали о его существовании и популярность куплетиста обрела особый смак.

В те годы эстрадные артисты, если не выезжали на гастроли, то "циркулировали" по местным театрам, а в перерывах, когда не случалось ангажемента, давали в газеты объявление о том, что такой-то свободен с такого-то числа по такое-то. И, к примеру, Франк после "Кометы" мог объявиться в "Большом Ришельевском театре", а в "Комете" начинались выступления "известного салонного еврейского юмориста Зингерталя", только что "отработавшего", скажем, в "Водевиле".

Родившийся в 1875 году Зингерталь по возрасту, мастерству и известности с полным на то основанием считался старейшиной, "королем" одесских куплетистов и с неизменным успехом гастролировал в Екатеринославе, Киеве, Москве, Петербурге, Харькове... А уж в самой Одессе, похоже, не было сцены, на которой за многие десятилетия не выступал бы Зингерталь, - от роскошного "Альказара" на Греческой улице до простецкого театра в саду "Трезвость" за Чумной горой, официально носившем длиннющее название "Сад одесского особого Комитета попечительства о народной трезвости". К слову, как рассказывал Зингерталь, больше всего подвыпивших граждан можно было встретить именно в саду "Трезвость", где они пребывали в полнейшей безопасности и даже комфорте.

Популярность Зингерталя была поистине фантастичной, и случалось, что недобросовестные и беспомощные коллеги выступали в маленьких провинциальных городках под его именем, которое само по себе уже являло залог успеха. Такие уж нравы бытовали в актерской среде и один куплетист, славы которому было не занимать, на гастрольных афишах именовал себя даже "кумиром Одессы, автором песни "Свадьба Шнеерсона". Правда, это случилось в начале 1920-х годов, когда публике стало уже не до веселых куплетов, падали сборы, и обозначился кризис этого жанра в старом и добром его понимании. Прославившийся "Свадьбой Шнеерсона" и лелеющий эту славу возмущенный Мирон Эммануилович Ямпольский подал тогда в суд на самозванца, Зингерталь же обычно ограничивался тем, что на афишах ставил "Едет Лев Маркович Зингерталь - настоящий". Помогало это, впрочем, не всегда, но на популярность работало.

Зингерталь часто пользовался таким эффективным приемом достижения комического эффекта, как несоответствие жеста тексту. И какие бы куплеты он ни исполнял - "Отсюда - до сих пор и кончен разговор", "Я Зингертальчик - красивый мальчик" или коронные "Зингерталь, мой цыпочка, /Сыграй ты мне на скрипочка" - зрители хохотали безудержно. Только веселье не есть зубоскальство и зачастую была в его выступлениях та социальная заостренность, которую имел в виду Анатоль Франс, утверждая, что "веселый куплет может опрокинуть трон и низвергнуть богов". Не уверен, что одесские полицейские чины знали эту сентенцию великого француза, но, как говорится, нутром чуяли опасность. И потому поимел однажды Зингерталь массу неприятностей из-за одного только куплета, о чем десятилетия спустя с присущей ему точностью деталей написал в романе "Хуторок в степи" Валентин Катаев: "...Любимец публики Зингерталь. Это был высокий, тощий еврей в сюртуке до пят, в...пикейном жилете, полосатых брюках, белых гетрах и траурном цилиндре, надвинутом на большие уши... Он...подмигнул почечным глазом публике и, намекая на Столыпина, вкрадчиво запел: "У нашего премьера /Ужасная манера /На шею людям галстуки цеплять", - после чего сам Зингерталь в двадцать четыре часа вылетел из города..." Правда, Одесса была тогда на "особом" положении, введенном еще летом 1905 года во время потемкинских событий. Но и тридцать лет спустя в течение тех же канонических двадцати четырех часов Муратов "вылетел" из Ленинграда за "танец без республики". Просто артисты "разговорного" жанра" много лет у нас являли собой, по нынешней терминологии, "группу риска".

А к Зингерталю судьба, похоже, благоволила: он сполна познал радость творчества и окрыляющую славу, прожил и проработал долгую жизнь в родном городе - "король" не покинул своих "поданных". Но когда подошло время выходить на пенсию, сказались недоразумения с документами, какие такие справки-бумажки у вечно кочевавшего по городам и весям эстрадного артиста? Тогда и вынужден был престарелый Лев Маркович служить капельдинером Филармонии, благо, что жил неподалеку на Ланжероновской улице. И пришлось младшим именитым землякам Зингерталя - Валентину Катаеву, который оставил его в большой литературе, да Леониду Утесову своим честным и обязывающим к уважению словом подтверждать трудовой стаж кумира их одесской молодости - случай, кажется, небывалый в канительных подобных делах.

А я ходил к Зингерталю на Ланжероновскую, когда тот уже пребывал в непривычном безделье и охотно вспоминал прошлое. И от него, что называется, из первых уст, посчастливилось услышать об известном куплетисте Морице Измайлове, Сашке-скрипаче из "Гамбринуса", которого Зингерталь хорошо знал и, перегруженного пивом, несколько раз даже доставлял на извозчике домой на Садиковскую улицу, его сыне Аркадии, виртуозно отбивавшем чечетку со своим партнером Даничем, почему и именовались в афишах "Дуэтом ритмических танцев братьев Ардан", имитаторе Удальцове и танцоре Григории Вайсе - с ними он меня, кстати, и познакомил. И, общаясь, кажется, со всеми дожившими до 1960-х годов старыми одесскими артистами, музыкантами, театральными администраторами, я поражался и радовался их всегдашней профессиональной спайке и человеческой дружбе, согретой давними общими, веселыми и грустными воспоминаниями. Характерно было то, что всегда они очень охотно и доброжелательно рассказывали друг о друге, не забывая, конечно, и себя. "А я начинал в теперь всеми, кроме меня, конечно, забытом саду "Венеция" за Куликовым полем столько лет назад, что у меня уже ничего не осталось из моих вещей (куплетов. - А.Р.)", -говорил он с давно поугасшей грустью. Его воспоминания, вроде бы, никто не записал, но он остался в памяти: лысый, с узким лицом, на котором две глубокие морщины спускались к тонким губам, серо-голубыми, ясными, молодыми и насмешливыми глазами, в легких домашних брюках из полосатой, так называемой пижамной, ткани, голубой рубашке с аккуратно поставленными заплатками, и эта трогательная подробность до сих пор заставляет сжиматься сердце...

Много лет одной из колоритных примет прошлого оставались в Одессе уличные или "холодные" фотографы, последние из которых уже в послевоенные годы облюбовали площадку под глухой торцевой стеной старого, теперь уже давно снесенного мясного корпуса на знаменитом "Привозе". Мастер наводил на клиента стеклянный зрачок громоздкой деревянной камеры-ящика на треноге, с изяществом фокусника плавным круговым движением снимал и надевал крышку объектива, потом производил какие-то таинственные манипуляции и через некоторое время вручал ему еще влажный снимок. И гражданин, только что сфотографировавшийся в пиджачке и мятой кепке, вдруг лицезрел себя изображенным в развевающейся бурке и черкеске верхом на лихом коне, или рядом с немыслимой красавицей в лодке, вокруг которой плавали лебеди с изогнутыми почище вопросительного знака шеями, а на берегу озера возвышался замок с несметным количеством башен, шпилей, балкончиков, мостиков и зубцов. Только не настоящим все это было, а грубо намалеванной на холсте декорацией, за которую заходили и просовывали голову в ее овальное отверстие - наивный милый старый трюк провинциальных фотографов, уходящий корнями Бог знает в какие времена.

И, общаясь с Зингерталем, мне казалось, что это только его старое лицо искусно или искусственно "вставлено" в плоскую декорацию времени, в котором он так никогда толком и не прижился, а сам он остается за ней, в той, уже далекой Одессе, где были сад "Венеция" и театр "Трезвость", поскрипывая, спускались вагончики фуникулера, жарили на примусах скумбрию, распевали песенку "Та-ра-ра-румбия,/ Селедка-скумбрия...", по утрам гремели бидонами молочницы, щеголи носили головные уборы с двумя козырьками, именовавшиеся "здравствуй и прощай", на углу Екатерининской и Дерибасовской на низеньких деревянных скамеечках сидели цветочницы, бродил по улицам тихий "шамашедший" Марьяшес, пили ароматнейший чай "Т-ва Высоцкого", на Приморском бульваре, восседая на белой лошади, дирижировал духовым оркестром маэстро Давингоф, лакомились тающей во рту халвой фабрики Дуварджоглу, по Ришельевской пробегал в "Аркадию" трамвай №17, и происходили самые невероятные истории...

...Случилось так, что у Зингерталя похитили фрак, и это, по сути, было равносильно утрате мастером самого главного его инструмента. Сие горестное событие произошло в 1918 году, а где и при каких обстоятельствах, так это и вовсе не важно, поскольку в Одессе, как известно, все могли украсть, даже сигнальную пушку, которая стояла когда-то на Приморском бульваре справа от лестницы и выстрелами своими возвещала полдень. И уже в наше время, как говорится, "приделали ноги" двум прекрасного бронзового литься ручкам в виде драконов, что целое столетие украшали двери здания Биржи, нынешней Филармонии со стороны Пушкинской улицы.

В отличие от аналогичной ситуации с Сашей Франком, никто к Зингерталю не приходил, не оставлял залог, не обнадеживал и, тем более, не возвращал его один-единственный фрак. А сам потерпевший ничего придумать не мог, знал только, что вечером как всегда появятся на сцене Утесов, Коррадо, Леонов и вся их веселая шатия-братия куплетистов и лишь он, Зингерталь, о котором писали, что его репертуар "рассчитан на требовательную публику", будет сидеть дома. И никто ему не поможет, даже сам генерал д, Ансельм, командующий всеми французскими войсками на юге России. "Генерал д,Ансельм, конечно, не поможет, - соглашались "знающие" люди, - поможет Миша". Они не сказали, кто такой этот Миша, потому, что за всю историю Одессы всего несколько человек никогда не называли по фамилии, но все и так знали, о ком идет речь: дюк-герцог Ришелье, с незапамятных времен бронзовым памятником встречавший прибывающих в город переселенцев, проходимцев, туристов и инвесторов, Сашка - всеизвестный скрипач из "Гамбринуса", Сережа - легендарный велогонщик и авиатор Уточкин, и Миша - "король" Молдаванки Винницкий, которого одесситы "держали за Япончика".

"Знающие" люди устроили встречу, и Зингерталь появился на просторном молдаванском дворе, в центре которого стоял новенький зеленый пулемет "максим", и на кухонном табурете восседал один из "мальчиков" Миши в лихо сдвинутой набок соломенной шляпе-канотье с черной репсовой лентой и распахнутой студенческой тужурке, под которой синела-белела матросская тельняшка. А вокруг прыгали пацаны: "Дяденька Буся-жлоб, дайте хоть разик пострелять!", - в ответ на что "мальчик" лениво показывал им кулак с зажатыми в нем семечками и продолжал виртуозно забрасывать их в рот. Этим же кулаком он молча указал Зингерталю на дверь, за которой должна была состояться аудиенция.

Рассказ-жалоба ограбленного был сбивчив и более полон эмоций, нежели фактов, но Миша терпеливо выслушал его и лишь по окончании презрительно процедил: "Ха-ла-мидники..." Надобно знать, что "халамидниками", в отличие от "людей", воры, равно как и налетчики, презрительно именовали своих мелких "неорганизованных" коллег, состоявших на самой низшей ступени уголовной иерархической лестницы как по уровню профессионализма, так и по следованию морали и соблюдению неписаных законов криминального мира. И уже из уголовного жаргона этот специфичный, ныне начисто забытый термин перекочевал в одесский язык, на котором халамидниками называли непутевых, несерьезных, словом, зряшных личностей. "Ха-ла-мидники; - презрительно процедил Миша, -голову отвинчу, - и деловито поинтересовался, "когда завтра господин артист имеет сидеть дома?" И несведущий в подобных делах Зингерталь понял, что, как говаривал Илья Арнольдович Ильф, сегодня здесь уже ничего не покажут, но дела его, кажется, не так плохи...

Действительно, на следующий же день появился человек, о котором ничего нельзя было сказать, кроме того, что он молодой, осведомился, "или вы тот, кому следует фрак" и вручил его, простецки завернутый в газету "Одесская почта". Последнее наводило на мысль о том, что фрак никак не был приобретен в магазине готового платья или конфексионе, где приказчики, несмотря на уже пошатнувшееся время, щегольски упаковывали покупку в пакет из хрустящей оберточной бумаги. Но не успел еще опомниться новоявленный владелец фрака, как прибыл следующий посланец, за ним еще и еще... И каких только фраков они ни приносили - изрядно залоснившийся, правда, тщательно отутюженный фрак официанта ресторана "Лондоской" гостиницы или другого, старинного покроя "онегинский" фрак, еще недавно, по-видимому, пребывавший в костюмерной одесского Городского театра, респектабельный фрак присяжного поверенного... В конечном счете их оказалось ровно тринадцать, а могло быть четырнадцать, если бы, как говорят в Одессе, между ними наличествовал...фрак самого Зингерталя, великолепно сшитый когда-то на Дерибасовской, угол Ришельевской, в портняжеской мастерской Тобиаша, одного из предков известного впоследствии диктора московского радио...

А мне довелось слышать эту историю много лет назад, когда еще были живы немало из тех, о которых теперь имею честь, долг, удовольствие и счастье рассказать, потому, что, как с грустью написала когда-то наша землячка Вера Инбер, "они жили, эти люди. Многие из них прошли и скрылись, как будто их ноги никогда не топтали легкие седые травы у дороги". И на Молдаванке музыка не играла...


1 Окончание, см. «Вестник» №№18-20, 2001 г.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 21(280) 9 октября 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]