Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 20(279) 25 сентября 2001 г.

Александр РОЗЕНБОЙМ (Одесса)

УЖАСНО ШУМНО В ДОМЕ ШНЕЕРСОНА...1

И сработала тут классическая схема, сообразно которой мода подогрела спрос, экспансивность одесситов довела спрос до ажиотажа, ажиотаж, в свою очередь, обернулся анекдотами, а анекдоты, как оно тогда нередко случалось, трансформировались в куплеты, не без успеха исполнявшиеся на эстраде. По словам Исаака Бабеля, анекдоты о танцклассах котировались наравне с анекдотами о легендарном, описанном, в частности, Шолом-Алейхемом, кафе Фанкони на Екатерининской, угол Ланжероновской или, скажем, о еврейке в трамвае. Один-два таких анекдота, в равной степени не лишенные остроумия и фривольности, но давно утратившие фактологическую основу, до сих пор еще циркулируют среди любителей этого вековечного фольклорного жанра. Что же касается куплетов о танцклассах, то они, казалось, начисто забыты. "Но все-таки", как говаривали когда-то в Одессе...

Здесь в 1910-х годах стремительно всходила звезда актерского успеха Владимира Яковлевича Хенкина, о котором в то время, и в бытность его известным на всю страну исполнителем юмористических миниатюр, и тогда, когда он уже целиком принадлежал истории эстрады, с восхищением писали привередливые критики, маститые коллеги, восторженные зрители. Он играл скетчи, исполнял куплеты, читал пародии и "роскошное богатство смеха швырял в зал полными пригоршнями", как вспоминал потом старейший конферансье А.Г.Лившиц, выступавший под псевдонимом "Алексеев". Блестяще владея жестом, мимикой, голосом, Хенкин мог "вытянуть" любой, казавшийся совсем "безнадежным" текст, будь-то незамысловатый анекдот или, к примеру, распространенные тогда на эстраде, но довольно примитивные "еврейские рассказы", которые он превращал в подлинно художественные произведения, полные юмора, печали, иронии, мудрости. А зрители смеялись и плакали, потому что узнавали себя, своих родственников, друзей, соседей, свою судьбу и надежды, когда он мастерски, что называется на глазах, перевоплощался в насквозь продрогшего уличного торговца, маклера-неудачника, нищего портного, ошалевшего от неожиданно свалившегося на него наследства, старого еврея, уже разуверившегося выдать замуж дочь, балагулу- философа с Молдаванки или разбитного приказчика мануфактурной лавочки на Александровском проспекте. И при всем этом он умудрялся сохранять свою счастливо найденную сценическую маску и в то же время оставаться самим собою, как подчеркнул когда-то в своей эпиграмме часто писавший для Хенкина одесский поэт Семен Кесельман: "Евреям Хенкин подражает./ И громко публика хохочет, - / Увы, никто не замечает,/ Что и тогда он подражает,/ Когда того совсем не хочет".

Хенкин умел видеть и слышать Одессу, по достоинству оценить ее специфичный юмор, и это зачастую оборачивалось веселыми сценками и куплетами "на злобу дня". Например, об одесситке, оказавшейся на спектакле "Вишневый сад" в исполнении артистов МХАТа, гастролировавших у нас в 1913 году. А какой хохот стоял в зале, когда Хенкин, подыгрывая себе на пианино и пританцовывая, исполнял куплеты о парикмахере, который не от хорошей жизни, а исключительно дополнительного заработка ради, по вечерам превращал свое заведение в танцкласс, где своеобразно, но вполне уверенно обучал жаждущих приобщиться "до моды" одесских обывателей: "Кавалеры приглашают дамов,/ Там, где брошка - там перед./ Две шаги налево, две шаги направо,/ Шаг назад. Наоборот". Успех номера был столь сногсшибателен, что публика "вынесла" куплеты из зала и вскоре их распевала "вся Одесса". Хенкин же исполнял "Танцкласс" обычно "под занавес" программы, всенепременно бисировал и со временем даже пополнил свой репертуар продолжением или, как тогда называли, новым вариантом куплетов. А потом сработал неумолимый естественный отбор, и куплеты "Танцкласс", подобно утесовским "На Дерибасовской, угол Ришельевской", оторвались от исполнителя, времени и неизвестного нам автора, "ушли" в неподвластный цензурным рогаткам да социальным катаклизмам фольклор, пережили десятилетия и под названием "Школа бальных танцев" еще сегодня звучат в подгулявших компаниях и включаются в сборники одесских песен.

Одной из новаций ХХ столетия поначалу в Одессе, а потом и по всей стране стали театры миниатюр, которые открывались и закрывались, меняли название и режиссеров, но оставались в великом множестве: "Альказар", "Аркадия", "Веселый театр", "Гротеск", "Зон", "Колизей", "Интимный театр", "Летучая мышь", "Лира", "Малый театр", "Улыбка", "Юмор"... Недаром одесситы шутили тогда, что каждый дом скоро обзаведется своим собственным театром миниатюр.

С их появлением, по сути, и начинался у нас впоследствии удушенный воинствующей идеологией шоу-бизнес, во главе которого стояли постепенно понаторевшие в своем деле антрепренеры, импресарио, театральные администраторы и агенты Леонид Амчиславский, Яков Гольдберг, Давид Млинарис - будущий создатель свердловской оперетты, "подарившей" Одессе блистательную Людмилу Сатосову, Михаил Пинтер, Альфред Сутин, который в самом лучшем смысле всегда напоминал мне Колю Шварца из рассказа Исаака Бабеля "Ди Грассо"... Эскизы декораций для театров миниатюр "тонко и своеобразно", как отмечали современники, часто писал старший брат Ильи Ильфа Сруль Файнзильберг, вошедший в историю художественной Одессы под псевдонимом "Сандро Фазини", афиши, плакаты да и сами декорации изготовляли в живописной мастерской Каца и Тартаковского в Колодезном переулке, музыку сочинял, в частности, Михаил Гендельман... А репертуар театров миниатюр становился все более разножанровым и постоянно обновлявшимся: сегодня, к примеру, ставили пьесу Семена Юшкевича "Еврейское счастье", неделю спустя - написанную Яковом Сосновым сценку из еврейской жизни "Перепутаница", вслед за этим уже рекламировали оперетту плодовитого Лазаря Чацкого (Тригорина) "Одесса-мама" или юморески местного автора Семена Товбина. Но главными фигурантами были, конечно, куплетисты, обеспечивавшие доходы да популярность театров миниатюр и...обогащение одесского песенного фольклора, куда со временем плавно перетекало, если не сказать возвращалось, многое из их репертуара.

Оно и неудивительно, потому, что куплетисты, свободно, остроумно, можно сказать, неформально обращавшиеся к публике поверх классических канонов и четко очерченных форм сценического искусства, не на пустом месте объявились, но творчески, жанрово и стилистически были сродни издавна творившим в фольклорном поле белорусским дударям, немецким мейстерзингерам, провансальским трубадурам, российским скоморохам, украинским кобзарям, французским менестрелям. В этом веселом ряду были и еврейские бадханы, которые еще в средневековье забавляли и смешили людей на свадьбах, ханукальных да пуримских праздниках, но сегодня о них напоминает лишь изредка встречающаяся фамилия Бадхен - старшее поколение должно еще помнить дирижера Анатолия Бадхена - да романы Шолом-Алейхема: "Привет и почтение жениху и невесте, их родителям, всей их родне и всем дорогим гостям! Музыка, виват! Этим приветствием Хайкл-бадхан возобновил свадебное торжество".

А из не менее веселого и пространного ряда одесских куплетистов грамзапись, мемуары да немногочисленная специальная литература сохранила разве что имена Леонида Утесова, Владимира Хенкина и их младшего современника Владимира Коралли, он же Велвл Кемпер. Во многом зависит это от превратностей судьбы, не только от объективных, но, зачастую, от субъективных факторов. К тому же, "звезды первой величины" обретают свой высокий статус лишь по соседству или на фоне других. А другими, давно угасшими в жизни и памяти, было щедро усеяно небо старой одесской эстрады.

Как вспоминал известный московский автор и исполнитель куплетов Илья Набатов, "куплетисты были двух видов - "салонные", или "фрачные", и "рваные", или "босяки". Первые, которых еще называли "джентльменами", выходили на сцену во фраке, цилиндре или котелке, а "босяки" - в стоптанных башмаках, рваном пиджаке и изжеванной кепке. "Еврейский комик-джентльмен Лев Леонов" по части обмундирования несколько отошел от традиции и появлялся перед публикой в длиннополом кафтане наподобие классической еврейской капоте, картузе с высокой тульей, и исполнял куплеты, аккомпанируя себе на маленькой скрипке. О том, что Леонов пользовался неизменным успехом у родной одесской публики и говорить нечего - он мог неделями выступать в одном и том же театре миниатюр, и это действительно был, по словам рецензентов, "рекорд веселья" и "рекорд смеха", а сборы "битковые", как тогда говорили, образуя этот профессиональный неологизм от выражения "битком набитый зал". Подобное же происходило и на его гастролях в Киеве, Москве, Харькове и даже в далекой Уфе, где по тем временам проживало не более четырехсот евреев. Но Леонов мог покорить любую публику, лишь бы она более-менее понимала по-русски, а скрипка и без того душу тронет...

Одесскую эстраду 1910-х годов нельзя представить себе и без Якова Давидовича Южного, "моментальная фотография" которого осталась в одной из статей "короля" местных фельетонистов Бориса Флита (Незнакомца) - "всегда весел, талантлив, лысоват и бодр". В конце 1900-х молодым безвестным автором-исполнителем юмористических рассказов он приехал из Керчи в Одессу, где его заметил и поддержал Израиль Моисеевич Хейфец, редактор солидной газеты "Одесские новости", председатель городского отделения "Кассы взаимопомощи литераторов и ученых", вице-председатель Литературно-Артистического Клуба и...талантливый рецензент, подписывавшийся псевдонимом "Старый театрал".

А без поддержки рецензентов обойтись тогда было совершенно невозможно, потому, что они, особенно в Одессе, могли "сделать" или, наоборот, "утопить" любого, даже самого талантливого артиста. Но Хейфец - и тем значимей считалось его мнение - был, как говорили в таких случаях в Одессе, приличным человеком и настолько объективным рецензентом, что, по словам хорошо знавшего его поэта Александра Биска, "не хотел знакомиться с артистами, чтобы быть в своих писаниях независимым от личных впечатлений". Впоследствии ему все же довелось познакомиться с Южным, в Литературно-Артистическом Клубе на Греческой, 50, куда тот частенько заглядывал после концерта и, случалось, засиживался с друзьями чуть ли ни до утра. Только знакомство с артистом тогда уже ничем не грозило легендарной объективности рецензента, поскольку привередливая одесская публика довольно быстро "приняла" Южного, в знак чего обычно не любившие раскошеливаться антрепренеры и платили ему до шестидесяти рублей за выход. А по тем временам это были немалые деньги, если, к примеру, в первоклассном обувном магазине Вайнштейна на Тираспольской улице отменные - хоть на сцену в них выходи - лакированные полуботинки стоили не больше семи рублей и при покупке приказчик еще сто раз благодарил, пятьдесят раз кланялся и презентовал в придачу никелированный рожок.

В обретении Южным ореола "любимца публики" доброжелательные рецензии, конечно, сыграли свою роль, но он действительно был талантливым актером с широким диапазоном выразительных средств, и уже одно только его появление на сцене вызывало оживление в зале. В "Художественном" театре на Екатерининской улице Южный читал своеобразные, наводившие на мысль о новом жанре, юмористические рассказы собственного сочинения - "Живые манекены", "Еврей из Одессы", историю о еврейке, по случаю купившей компас и тщетно пытавшейся выяснить у окружающих назначение сего предмета, произведения Аркадия Аверченко, Шолом-Алейхема... Выступал он и в амплуа драматического актера, в Одессе играл, в частности, Алтера в пьесе Шолом-Алейхема "Мазел-тов", а в сезоне 1913-14 годов и вовсе был занят в известном московском театре Корша. Но что бы ни читал, где бы ни играл Южный - в Херсоне ли, Кишиневе, Одессе или Москве, это всегда было интеллигентно, изящно, лирично, со вкусом и чувством меры.

Тогда на эстраде сплошь и рядом рассказывали еврейские анекдоты, выигрышность которых не без основания отметил как-то Б.Флит: "О, этот еврейский анекдот, вознесший десятки актеров на высоту шаляпинских успехов". Для этого, правда, помимо таланта рассказчику нужны были талантливые слушатели, но, ни в пример и не в обиду другим городам, в Одессе "их всегда было" и, слава Б-гу, сегодня еще есть. А в блистательном исполнении Южного, и в этом он успешно соперничал с Хенкиным, анекдоты становились подлинными жемчужинами народного юмора и уже с его голоса запоминались, порой, на долгие годы. Примером тому признанный знаток и пожизненный любитель этого жанра Л.Утесов, который, по свидетельству журналиста Ю.Векслера, на праздновании своего 86-летия, устроенном московской литературно-артистической элитой, рассказал старинный одесский анекдот и "назвал артиста, от которого в молодости он этот анекдот слышал, - Яков Южный, тот самый, который по его собственным словам "умер в 1920 году в Москве и заново родился в 1921 году в Берлине".

Смысл этих давних меморий в том, что, как немало наших талантливых земляков, Южный переехал в Москву, но не столько за столичной славой, сколько потому, что женился на тамошней артистке Аренцвари, в которую был влюблен так, что в середине ночи мог вдруг послать ей полную пламенных признаний телеграмму из Одессы. В Москве он поначалу служил в легендарном элитном театре-кабаре "Летучая мышь" и даже дублировал там его основателя Н.Ф.Балиева в таком сложном виде конферанса, как свободный диалог со зрителями, а потом открыл собственный театр миниатюр, но когда и до древней столицы докатились "петроградские штуки", подобно многим художникам, литераторам, артистам и музыкантам подался в тогда еще "белую" Одессу. И если как говорят, "в раньшее время" Одесса считалась третьим городом империи после Москвы и Петербурга, то в 1918-19 годах, когда обе столицы уже были "красными", она стала первым хотя бы потому, что собрала цвет интеллигенции разваливающейся страны. И Южного тут приняли, понятное дело, "как своего", выступал он с прежним неизменным успехом, а потом, по-видимому, вернулся в Москву. Так или иначе, но в 1920-м году он с женой оказался в Берлине, организовал там театр-кабаре "Синяя птица", вокруг которого группировались эмигрировавшие из России видные актеры, режиссеры и художники. Гастролировал с ним по Европе, а в 1931 году поселился в Чехословакии, где семь лет спустя ушел со сцены и из жизни. Но эти страницы биографии Якова Южного уже ничем, кроме, разве что, воспоминаний да встреч с одесскими друзьями молодости, не были связаны с городом, где он впервые ступил на "тропу славы" и потом был...начисто забыт, как и другие его коллеги.

По-разному сложились судьбы актеров старой одесской эстрады. Одни, в преддверие ее "сплошной политизации", отбыли за границу и гласно или негласно были объявлены у нас "вне закона", другие, скрепя сердце, остались и превратились в "куплетистов в законе", третьи по разным причинам сменили жанр, а то и вовсе профессию. И, кроме имени, далеко не о каждом ныне известны какие-нибудь подробности творческой деятельности. Но в любом случае хочется назвать, по крайней мере, еще некоторых из многих, хотя бы для того, чтобы напомнить, что общепризнанный статус "столицы юмора" Одесса обрела не сегодня и даже не вчера, а в 1910-х годах, когда она в масштабах страны уже считалась "фабрикой куплетистов"...

С эстрадных миниатюр начинал Алексей Григорьевич Лившиц и зрители успели полюбить его смешных, чуточку печальных персонажей, а одно время буквально "вся Одесса" повторяла выражения да словечки из шаржа "Сан-Суси", который Лившиц исполнял в переполненном зале театра "Гротеск". Но он ушел потом в конферанс и под сценическим псевдонимом "Алексеев" заслуженно и надолго обрел в этом жанре популярность среди зрителей и признательность актеров, в особенности начинающих, которые почитали за удачу выступить в ведомой им программе. "Конферансье есть посредник между тем, кто играет и тем, кого разыгрывают", - заметил однажды тяготевший к Одессе теплыми воспоминаниями юности поэт Дон Аминадо (А.П.Шполянский) и остроумное это определение с полным правом можно отнести к Алексееву, умевшему в таком выигрышном свете представить актера, так "подать" его зрителям, что успех уже был просто гарантирован...

А Яков Соснов "по совместительству" с сочинительством часто читал тогда с эстрады свои "злободневные куплеты" и сценки из пьесы "Сема Хухем", в варьете "Александровский парк" близ Ланжерона подвизался "еврейский комик" Шацкий, Давид Виноградский выступал с рассказами корифеев литературы на идиш Шолом-Алейхема, Шалома Аша, Ицхока-Лейбуша Переца... Стабильным успехом у публики пользовался "автор-юморист" М.Г.Блюменталь, который, сильно шепелявя, сумел превратить природный недостаток в характерную деталь созданного им сценического образа, "своего зрителя" имели "русско-еврейский юморист" Ю.Славин, "русско-еврейский комик-джентльмен" с Малороссийской улицы на Молдаванке Л.Рябинский, "смехотвор" Григорий Зальский, родоначальник целой эстрадной династии Броунталь.

Один из его сыновей, Генрих, выступал со своей женой Тасей Равич под общим псевдонимом Таген, а потом, уже в 1960-х годах, именуясь Пинским, стал организатором и руководителем эстрадных коллективов, студий и даже варьете в ресторане "Киев" на Греческой площади, первого в Одессе после многолетнего перерыва и по нынешним понятиям вполне "безобидного". Он лишился глаза во время налета фашистской авиации на Одессу летом 1941 года и с тех пор ходил с черной повязкой, что, по-моему, только "работало" на весь его облик высокого крупного респектабельного господина. И в то же время было в нем что-то от Остапа Бендера в самом хорошем смысле, впрочем, "другого смысла" я в "великом комбинаторе" никогда не мог разглядеть. А прогуливаться с Генрихом по Одессе было сущим удовольствием. Правда, он постоянно церемонно раскланивался и перебрасывался словами с многочисленными встречными друзьями, приятелями, коллегами, питомцами, бывшими соседями и нынешними знакомыми обоего пола, зато в перерывах делился любопытными, зачастую смачными, воспоминаниями о временах, которые давно миновали и чуть ли ни о каждом доме, мимо которого мы проходили...

Многочисленность "куплетистского корпуса" породила когда-то такую своеобразную и широко рекламируемую форму эстрадного представления, как "конкурс куплетистов". За столом жюри, накрытом скатертью "интеллигентного" глубокого зеленого цвета, восседали один-два автора, более-менее известный рецензент, какой-либо режиссер и другие "компетентные" лица, а на сцену поочередно выходили и исполняли отдельные номера куплетисты. В завершение же церемонии после театрально-долгого и бурного обсуждения жюри объявляло победителя, которому на глазах публики торжественно вручали обязательный приз. Чаще всего это был массивный портсигар, золотой или, в крайнем случае, серебряный, но...без гравированной монограммы, поскольку...принадлежал устроителю конкурса или был на время взят под залог в одном из многочисленных "Магазинов часов, золотых и серебряных вещей" Баржанского, Пурица или Елика с сыновьями. И ни для кого это не было секретом, публика, равно как соревнующиеся и жюри, принимала "правила игры", а уж если что ее возмущало, то случавшееся иногда отсутствие кого-либо из заранее объявленных участников конкурса. Так, когда однажды администратор забыл предупредить о конкурсе куплетиста П.Фрейдина и тот, естественно, не появился на сцене, разъяренные зрители, что называется, "разобрали театр" - порвали занавес, сломали пианино и в довершение всего повыбрасывали в окна стулья. После этого виновник "торжества" громкогласно отнес все на счет своей якобы необыкновенной популярности, хотя в глубине души, конечно, понимал, что публика просто хотела "за свои деньги иметь все".

Однажды на сплошь "залепленной" рекламой первой полосе газеты "Одесские новости" появилось лаконичное, набранное даже не самым крупным шрифтом и заключенное в простенькую рамочку объявление "КООПЕРАТИВ ИДИОТОВ". И не успели еще читатели прийти в себя от недоумения, как в следующем же номере оно оказалось уже более пространным: "КООПЕРАТИВ ИДИОТОВ. Запись продолжается". Одесситы, конечно, испокон веку привыкли ничему не удивляться, поскольку видели достаточно много, а ожидали еще большего. Например, в иллюзионе "Зеркало жизни" как-то перед самым началом сеанса, когда уже погас свет, тапер забренчал на пианино только что вошедший в моду "Матчиш - веселый танец, тара-та та-та,/ Матчиш привез испанец, тара-та та" и публика приготовилась до слез хохотать над злоключениями неподражаемого Чарли Чаплина, на экране вдруг замигала неказисто исполненная надпись: "Мине не уплачивают за 2 месяца жалованье - механик, сидящий в будке". И зал топотом да свистом молниеносно выразил свою поддержку "сидящему в будке", потому, что всем понятно было - отчаялся человек. Но кооператив идиотов!? Какой кооператив? Кто его "держит"? Кому туда надлежит записываться и что "через это будет"? Словом, неделю Одесса, как теперь говорят, "стояла на ушах", и лишь потом газета как ни в чем ни бывало сообщила, что в театре миниатюр "Фарс" на Ланжероновской, 24, закончено постановкой новое обозрение "Кооператив идиотов", и запись на билеты "пока еще продолжается".

Это случилось осенью 1919-года, при "белых", когда одесситы были уже окончательно измучены более чем полуторагодичной беспрерывной сменой властей, режимов, лозунгов и контрразведок, вконец устали ждать, вспоминать, надеяться, бояться, разочаровываться и... "обратно" надеяться. Многие из тех, которые, как говорится, заблаговременно не уехали еще в 1918-м, начинали, наконец, осознавать всю трагедийность происшедшего в стране, приходили к горькому пониманию того, что здесь долго ничего путного не будет, раздобывали визы у еще пребывавших в городе иностранных консулов. И предвестником исхода печаталась в газетах реклама-призыв: "Уезжающие! Запасайтесь Antipediculin-ом - идеальное средство от заражения сыпным тифом".

Но по извечному своему оптимизму Одесса все же пыталась жить, вроде как, по-старому, щедрая, отзывчивая на труд земля окрестных сел и деревень еще более-менее кормила город, неутомимые в своем коммерческом интересе предприниматели рекламировали пудру "Пушок молодости" и якобы новейшие парижские туалеты, футболисты еврейского спортивного Общества "Маккаби" выходили на поле против матросов стоявшего в порту английского миноносца, печатался в газетах С.Юшкевич, выступал Х.- Н.Бялик, читал рассказы академик И.Бунин, в мастерской-студии на Херсонской, 17, давала уроки живописи столичная художница А.Экстер, исполнял свои "печальные песенки Пьеро" А.Вертинский, и Л.Утесов острил в программе "Салат из анекдотов"... Но это уже была жизнь, похожая на сон, который в любой момент может оборваться.

А приметой времени в афишах и анонсах "невиданных зрелищ", "грандиозных представлений", "вечеров смеха" сообщалась успокоительная подробность - "Свет и охрана обеспечены", что было вовсе не лишним, поскольку скатившаяся в Одессу с севера и местная уголовная братия "резвилась" вовсю, вне всякой зависимости от времени суток и места действия. Так, с известного куплетиста Александра Франка, речь о котором еще впереди, пальто сняли прямо на Дерибасовсой, угол Ришельевской, буквально рядом с его домом. "На моем углу раздели, - полушутя-полусерьезно негодовал Утесов, - фрайера, нашли себе бабушку-старушку!" А поскольку "об поймать" налетчиков и речи не могло быть, некоторые отчаявшиеся потерпевшие деликатно обращались к ним через газеты: "Прошу вора, ограбившего у меня бумажник с деньгами и документами на Польской улице, деньги оставить себе (как будто он не сделал бы это без просьбы - Р.А)., а документы вернуть по адресу..." или "Умоляю нашедшего (читай "укравшего" - Р.А). обручальное кольцо с надписью "Ольга-1910 г". вернуть артисту театра миниатюр Карадмитриеву. Вознаграждение - все, что угодно". Когда я ему лет через сорок напомнил об этом эпизоде, Дмитрий Лазаревич отреагировал мгновенно, вроде это произошло, по крайней мере, позавчера: "Если вы думаете, что эти жлобы вернули мне кольцо, так нет!", - и улыбнулся добро и грустно, как улыбаются только воспоминаниям молодости. А о "художествах" тех лет мне довелось немало слышать и от старого одесского юриста С.И.Гескина, и от его "контрагента" с Большой Арнаутской улицы, в мое время уже вполне благообразного пенсионера с легким криминальным прошлым. "Ах, как мы когда-то два раза подряд взяли "Шантеклер", - мечтательно вздыхал он и в сотый, наверное, раз принимался рассказывать, как прибыли с "коллегами" к этому иллюзиону на Малой Арнаутской, не отпуская извозчика, отобрали все ценное у выходящих зрителей, то же самое проделали со входящими и "поехали себе в "Лондончик", а если вы не знаете за "Лондончик", так я вам скажу, что это-таки был трактир для людей". И он многозначительно поднял палец, дабы я понял, для кого был трактир "Лондончик".

И в это смутное время, будто в предчувствии скорого горестного финала, в Одессе "последним парадом" открылось множество небольших театров, варьете, кабаре: респектабельное "Английское казино", залихватское "Ко всем чертям", претенциозное "Пале де - кристалл", многообещающий "Наш уголок" - самое уютное место в Одессе", комически-устрашающее "Синяя борода", "Золотая рыбка" - обед за 45 рублей с хлебом и услугами"...

"Золотая рыбка", хоть и была всего-навсего названием кабаре, но подобно тому сказочному персонажу все-таки поспособствовала исполнению желания тогда еще совсем молодых артистов Аркадия Моисеевича Гробера с Мясоедовской улицы на Молдаванке и Владимира Соломоновича Милича. Создав едва ли ни первый в стране дуэт сатириков, они довольно быстро и успешно обретали мастерство да успех. А на афише кабаре, начинавшейся незамысловатыми стишками "Кто хочет на свете блаженство узнать,/ Тот должен у "Рыбки златой" побывать", сразу же после фамилии известного куплетиста Цезаря Коррадо изо дня в день все более крупным шрифтом печатался их общий, только недавно придуманный псевдоним "Громов и Милич". Основу их репертуара составляло в ту пору "Злободневное обозрение Одессы", текст которого все время приходилось обновлять сообразно событиям тогдашней непредсказуемой жизни. И грустную улыбку зрителей вызывала ставшая популярной юмореска Громова и Милича "Наш телефон", работа которого в 1919 году и в "мирное время", когда "Одесским Обществом телефонов" руководил инженер Маргулис действительно являла собою, как говорится, "две большие разницы".

Они потом уехали из Одессы и так долго работали вместе, что, когда много лет спустя я познакомился с Громовым, он первым делом сообщил, что "сейчас от меня в Москве осталась половина" - как оказалось, исключительно потому, что Милич в то время куда-то уехал, а они уже давно ощущали себя единой творческой личностью. И Громов тогда "за двоих" вспоминал Одессу, "Золотую рыбку" на Преображенской улице, Цезаря Коррадо, Я.Ядова, который уже в общую их бытность в Москве писал им эстрадные миниатюры, и "Большой Ришельевский театр", где они, по его словам, "работали "Вечера смеха"" вместе с Утесовым, Леоновым, всероссийской известности талантливой артисткой Изой Кремер, которую называл не иначе, как Иза Яковлевна, и молодой Аней Муратовой.

Она происходила из артистической семьи и хранила в памяти массу давно и всеми забытых имен, событий, обстоятельств, сведений, фактов, эпизодов и историй. Одну из них, пожалуй, стоит вспомнить, поскольку она очень уж отдает озорным духом старой одесской эстрады и духотой того времени, в котором эта эстрада потом оказалась. В 1930-х годах отец Муратовой подготовил эстрадную программу "Танцы народов СССР" и привез в Ленинград, где ее по причине куда уж более лояльного названия или какой другой, но без предварительного цензурного просмотра разрешили к показу. По ходу программы ведущий объявлял "Танец украинской республики", "Танец грузинской республики", "Танец молдавской республики" и артисты в ярких национальных костюмах не "под фанеру", как теперь говорят, имея в виду запись, но под живую музыку танцевали прекрасно поставленный и тщательно отрепетированный зажигательный гопак, стремительную лезгинку, искрометный жок... А в заключение, когда безо всякого пафоса был объявлен не вызвавший никаких ассоциаций у зрителей какой-то "Танец без республики", на сцену степенно вышли трое "мальчиков" и, запустив большие пальцы в проймы жилетов, что называется, "выдали" от начала до конца "семь сорок". Зал взорвался аплодисментами - это был первый успех коллектива в Ленинграде и он же...последний, потому, что на следующий день Муратова вызвали "куда надо", вернее, куда ему вовсе на надо было, и "компетентный товарищ" приказал срочно убраться из города. "Я вам покажу танец без республики, - напутствовал он Муратова и неожиданно добавил, - и скажите спасибо, что я...со Степовой, угол Прохоровской!" Завершив свой рассказ столь эффектной концовкой, Муратова засмеялась и совершенно по-одесски добавила: "Папа на минуточку забыл, что он не в "Водевиле".

Долго остававшийся в памяти старожилов этот небольшой театр-иллюзион располагался в доме Розенберга на Большой Арнаутской улице, 20, и через него "прошли", можно сказать, все одесские куплетисты и эстрадные артисты других жанров. Но он был известен еще и тем, что именно там появилась первая и единственная в городе детская оперная труппа, созданная стараниями его администратора, а по сути, художественного руководителя Михаила Штивельмана.

Пейсах Шлемович, он же Петр Соломонович Столярский, отыскивал по всей Одессе музыкально-одаренных мальчиков для своей легендарной музыкальной школы, а Штивельман - ребят с неплохими вокальными данными, и они становились солистами его детской оперы. И появление на сцене поющих, наряженных в сказочные костюмы сверстников, зачастую, друзей, соучеников или соседей, приводило малолетнего зрителя в бурный восторг, что только подогревало его интерес к спектаклям, которые в то время, когда уже рушилось в стране все и вся, приобщали детей к прекрасному искусству, способствовали становлению и развитию их музыкальных вкусов. Не прибегая к жестким параллелям, нужно все-таки отметить, что это происходило задолго до того, как похожим делом занялась в Москве впоследствии знаменитая Наталья Ильинична Сац. А администратор театра "Водевиль" на Малой Арнаутской улице Штивельман остался на забытой странице истории театральной Одессы. Правда, еще долгие годы радовали зрителей своим искусством в детстве "призванные" Штивельманом в артисты повзрослевшие наши земляки, и на афишах печатались их "громкие" псевдонимы, к придумыванию которых он питал вполне невинное пристрастие.

Продолжение следует.


1 Продолжение, см. "Вестник" ╧╧18-19, 2001 г.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 20(279) 25 сентября 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]