Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 19(278) 11 сентября 2001 г.

Ян ТОРЧИНСКИЙ (Чикаго)

ДРЕВО ПОЗНАНИЯ (рассказ)

...И сказал пророк Екклезиаст-Проповедник: "...во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь", а еще "...кто знает, что хорошо для человека в жизни, во все дни суетной жизни его, которые он проводит, как тень? И кто скажет человеку, что будет после него под солнцем?"

В этот день академик Гиви Зурабович Шелия пребывал в плохом расположения духа. Только сегодня он вернулся из отпуска и узнал, что во время его отсутствия в институте кое-что решили, не дождавшись, не посоветовавшись, не спросив согласия. Мелочи, конечно, ничего особенного, но все-таки... Он был весьма чувствителен к таким вещам. Но приказ подписал директор, с которым академик дружил много лет, и вообще Гиви Зурабович уважал дисциплину и порядок при всей своей фанаберии. А законное раздражение лучше всего было выместить на стоящем перед ним человеке. Подыскивая про себя самые язвительные слова, академик перебирал и рассматривал лежащие перед ним бумажки, поднося их к своему орлиному носу, а потом поднял глаза и заговорил клекочущим голосом:

- Значит, ты - Геннадий Борисович Стрелецкий, мой новый аспирант? В-ва! Не одобряю, совсем не одобряю. Поздно начинаешь, молодой человек, наукой заниматься. В твоем возрасте люди кандидатские и докторские диссертации защищают. А ты в аспирантуру надумал. А на что золотое время потратил: на девочек или в футбол-хоккей играл? В-ва!

Говоря о тридцатилетних докторах наук, Гиви Зурабович нескромно имел в виду самого себя. Правда, диссертацию он не защищал, ему присвоили высшую научную степень по совокупности заслуг, honoris kausa. Спустя некоторое время, когда академик и его аспирант не только притерпелись друг к другу, но даже подружились, Шелия с удовольствием рассказывал о тех далеких событиях:

- Понимаешь, поступили все материалы в ВАК, а какой-то ишак на меня "телегу" прикатил. Ну, это нормально: без доносов ВАК докторские дела не рассматривает. Так, пожалуйста, напиши, что я все свои труды украл или пять любовниц имею, или человека зарезал... А он другое раскопал, что у меня аттестата зрелости нет. И верно: я, кажется, и до восьмого класса не дотянул, в институт по справке из домоуправления поступал. В-ва! Думаю, все: погорел ты, Гиви! Не только докторская накрылась, кандидатскую степень и диплом инженера отберут. И придется идти в школу рабочей молодежи, учить географию, зоологию, устройство таракана... Вот такая гонорис кляуза получилась!

Однако все обошлось, потому что за Гиви Зурабовича встали горой три академика, которые добились встречи с самим Малышевым. Могущественный министр помнил фамилию Шелия, которого лично представлял к Сталинской премии за участие в разработке форсажных устройств для самолетных моторов. Он тут же позвонил по "вертушке" Елютину и, не выбирая выражений, назвал ВАК саркомой на теле науки и предупредил, что об этой безобразной истории он доложит товарищу Сталину. Но Елютин оказался неробкого десятка. Он резко ответил, что ВАК организовали согласно постановлению ЦК и Совмина, товарищу Сталину, если нужно, он сам доложит, а насчет Шелия конкретно разберется в ближайшее время, хотя формально его сотрудники совершенно правы, порядок должен быть во всем.

Так было или не так, но через неделю Гиви Зурабовича вызвали в ВАК и вручили диплом доктора наук.

Эту историю Геннадию еще предстояло узнать, а пока он терпеливо выслушивал незаслуженную брань сварливого академика.

- Я повторяю, молодой, хотя не такой уж молодой человек, лучшие для начинающего ученого годы ты бездарно в землю зарыл. Надеешься, что академик Шелия за тебя вкалывать будет, да? Не получится! На легкую жизнь не рассчитывай! В-ва! Сам пахать будешь! Понял? А не справишься, выгоню к чертовой матери, заруби себе на носу...

В конце концов это надоело Стрелецкому, и он невежливо перебил своего руководителя:

- Извините, товарищ Шелия! Я к вам не Христа ради пришел. Имейте претензии к директору института. А меня можете выгнать хоть сейчас, если можете, конечно. Но раз уж я не очень молодой человек, по вашим же словам, извольте говорить мне "вы".

- В-ва! - удивился академик. - Он, оказывается, гордый. Он обидчивый. У него амбиция, если старшим грубит. Это неплохо. А как насчет амуниции - посмотрим. Ладно, поговорили. Запиши тему диссертации: "Исследование тепловых потоков в неоднородных средах". Через неделю план работы принесешь, посмотрим, на что ты годишься. Все. Иди. До свидания.

Так закончился их первый разговор. И аспирант подумал, что, несмотря на грубый тон, Гиви Зурабович был прав в главном: много лет было потрачено зря, но, если по правде, не так уж зря, и, конечно, не по вине Геннадия.

После окончания Политехнического института он попал по распределению в ЦКБ большого котло-строительного завода. Значит, как молодой специалист, три года отработай и не греши. Когда время принудительной барщины истекло, решил поступить в аспирантуру отраслевого института, но не прошел по конкурсу. А потом интересная разработка подвернулась, жалко было бросить и перед товарищами неудобно. И вот сейчас Геннадий Борисович Стрелецкий - конструктор первой категории, у него приличный оклад, а кроме того, прогрессивка да еще премии за новую технику и авторские вознаграждения. Как-никак, шесть авторских свидетельств в кармане, а еще четыре заявки в Комитете по делам изобретений кувыркаются. Не так уж и плохо. Но когда увидел объявление о приеме в аспирантуру, так под ложечкой засосало, будто не курил Бог знает сколько, и сигареты кончились, и попросить не у кого. Он и подал документы, никому не сказав ни слова, даже жене своей, Рите - и то... так подал, для очистки совести. Шутка ли: Институт теоретической теплофизики Академии наук! Ждут его там, разбежались, как же! Небось, десять человек на место, профессорские сынки, наследники элитных кланов, кронпринцы, а еще разные "позвоночники" и "мажоры". И все же... Однако экзамены Геннадий сдал без труда. Собственно, не экзамены, а один экзамен, потому что иностранный язык и философию по кандидатской программе он впрок преодолел раньше, и это ему зачли. А экзамена по специальности Геннадий не боялся, что-что, а курс термодинамики он знал, как таблицу умножения: во-первых, в Политехе любовь к этому предмету на всю жизнь привил профессор Романенко, а во-вторых, работая в ЦКБ, он постоянно сталкивался с проблемами теплопередачи, горения и моделирования тепловых процессов, тут тебе и теория, и практика. И вообще он ничего не боялся: примут, так примут, а нет, так нет, зато на душе будет спокойно.

Экзамен этот выглядел своеобразно: с первых же слов Геннадий увлекся и начал рассказывать о своей работе над котлом с вихревой топкой, вычерчивал графики, писал по памяти формулы с дробными степенями и хитрыми коэффициентами, объяснял прослеженные закономерности...

Наконец, экзаменатор остановил его:

- Геннадий Борисович, я ставлю вам "пять", потому что "шесть" или более инструкцией не предусмотрены. И скажу, где надо, что вы сложившийся ученый. Но объясните мне, зачем вам нужна аспирантура. Что вы хотите у нас от добра добра найти?

- Настоящую науку! - выпалил Геннадий.

- Вот как... Ну, в добрый час. Жаль, что не могу взять вас к себе, у меня нет свободных мест. И дай вам Бог...

Но даже после этого Геннадий не поверил в успех. А когда узнал, что принят, испугался по-настоящему. Может, не надо? Действительно, чего ему не хватает? Диссертацию можно и в ЦКБ слепить, другие же защищаются... А как жить на аспирантские гроши, особенно после его теперешних заработков? И что Рита скажет? Однако Рита твердо пресекла колебания мужа:

- Раз уж сказал "А", скажи "Б", "В" и так далее. Чего ты боишься? В крайнем случае назад вернешься. Примут, да еще с повышением.

- Я смогу переводы брать или курсовые проекты заочникам делать, - обрадовался он.

- А вот этого не нужно. У тебя и так нагрузка будет страшная, долго ли надорваться...Ты мне живой-здоровый требуешься. Не пугайся, с голоду не помрем.

Слово Риты было, как всегда, решающим. Хотя, если честно, Геннадий в душе давно решился, но поддержка жены не помешала и была приятной. Жаль, что раньше с ней не посоветовался. Все же три года женаты. А знал ее и того ранее. Они много лет работали в одном отделе, и кульманы их стояли рядом, значит, весь день друг у друга на виду. А после работы им тоже случалось оставаться, когда вдвоем стенгазету выпускали: общественные нагрузки - дело святое, куда денешься... Однажды они на радостях, что газета хорошей получилась, даже поцеловались, как-то само собой получилось, а Рита удивилась:

- Ты что, почувствовал себя, как дома?

Далее того дело не пошло, она его не поощрила, а ему особенно настаивать не хотелось: не в его вкусе была эта девушка, совсем-совсем не в его... К тому же, она замуж собиралась, секрета не было, и ее жениха Николая все в отделе знали отлично. И уже день свадьбы назначили, девчонки с ног сбились, подарок разыскивая, но буквально накануне Колесик, так его называла Рита, таинственно исчез. Одни говорили, что он утонул по пьянке, другие - что его по ошибке забрали в милицейский участок, он начал справедливости добиваться, так менты его избили до полусмерти и вышвырнули на каком-то пустыре, где Николай и умер от внутреннего кровотечения... А кое-кто намекал, что передумал парень в последнее мгновение и отбыл в неизвестном направлении. Но толком никто ничего не знал, не у Риты же спрашивать. Тем более, что девушка изменилась до неузнаваемости. Прежде на редкость задорная и порывистая, она будто корочкой льда покрылась. В глазах ее, прежде темносерых, начала проступать зеленоватая льдистая прозрачность, и движения сделались замедленными и угловатыми, а речь зазвучала хрупко, словно слова, как льдинки, ломались... А Геннадий почувствовал перехватывающую горло жалость и непонятный стыд, будто он проходит мимо погибающего на жестоком морозе беззащитного существа. И чем дальше, тем больше зрело желание помочь ей, спасти, отогреть, убедиться, что дальше и без него сможет жить - и все, пусть идет своей дорогой, а он пойдет своей. А что превратятся эти дороги в одну общую, у него и в мыслях не было: сто лет не скучал он по таким ландышам.

И вот сказал однажды:

- Слушай, Ритка, давай после работы в кино сходим.

- Давай, - отозвалась она, не спросив, в какое.

Незаметно минуло шесть месяцев, а точнее - 186 дней, и они поженились, вроде, другую жизнь начали, с новым отсчетом времени.

Рита стала Геннадию женой ласковой и заботливой, была она во всем верной опорой и помощницей, умеющей простыми словами разрешить любые сомнения, вот как с аспирантурой. И он познал радость ежедневного возвращения домой - с работы или с футбольного матча, или даже с мальчишника, ну, там преферансик под водочку и тому подобное... Потому что дома его ждала она. До чего же было весело отсчитывать шаги, приближающие к знакомой до последней царапинки двери: вот сто шагов осталось, девяносто пять, шестьдесят восемь, двадцать две, семь, четыре, три, два, один...

И лишь изредка омрачало его безоблачную жизнь подозрение, что Рита не примирилась до конца с потерей Николая и ждет его, бессознательно надеясь на чудо, ждет, может быть, даже не отдавая себе отчета. Ведь недаром же Геннадий замечал, как взгляд его жены вдруг становился пронзительно пристальным, будто она замечала нечто, доступное только ей. Настораживало, что она, обычно сдержанная в своих чувствах, начинала вдруг проявлять необъяснимую пылкость. Причем случалось такое, если глубокой ночью их бросала друг к другу какая-то таинственная сила, или в предрассветные часы, когда не проснувшееся еще полностью тело неподконтрольно сознанию. Бог знает, что мерещилось ей в эти минуты... Геннадий много раз зарекался прикасаться к жене в таких ситуациях: если уж у него оставалось тревожное послевкусие, то для Риты все могло обернуться куда трагичнее. Но зароки его немногого стоили: это хорошо, если у каждого супруга свои покои, как в старинных романах, а если на двоих один диван-кровать, то оно гораздо сложнее. А кроме того, именно тогда Геннадий испытывал такое блаженное потрясение, что ради него стоило рискнуть многим. Тем более - успокаивала мысль: может, просто мерещится, непонятно что, дуреет от счастья, вот и выдумывает разную чертовщину. Наверное, быть счастливым - это талант, вроде умения писать стихи или сочинять музыку, один на тысячу им обладает и то вряд ли, а на его долю выпало находиться среди остальных девятисот девяноста девяти. Так то оно так, но только не давал возможности стать той самой единицей страх: а что будет, если появится Колесик. Прикатит нежданный, негаданный. Это им, Геннадием, негаданный, а Ритой как? И начнет права предъявлять, права первого жениха, права первого мужчины, еще какие-нибудь... Ведь недаром говорят, что первый мужчина неизгладимо потрясает самые основы девичьего существа - духовные и физические, чуть ли не на генетическом уровне. Чепуха, скорее всего, но кто знает... Поэтому каждый звонок в дверь заставлял вздрагивать: откроешь, а там он живой, здоровый. Или и того хуже: больной, несчастный, нуждающийся в помощи. Геннадий помнил, как у него болело сердце при виде Риты, словно погибающей на морозе. Что же она хуже его, бесчувственней, бессердечней?.. И никакие соображения, что Николая скорее всего давно на свете нет, не успокаивали. Мало ли случаев: нет, нет человека, и вдруг вот он, бог из машины. И попробуй, если можешь, чувствовать себя полностью счастливым, живя под таким грузом. И как хорошо, что есть бесконечные дела и заботы, которые отвлекают от глупого самоедства и зряшных мыслей. Потому что голова постоянно чем-то забита, как сейчас, когда нужно думать о будущей диссертации под руководством старого идиота Гиви Зурабовича, а он, кажется, невзлюбил своего аспиранта с первого взгляда и всем своим поведением старается развеять миф о кавказском добросердечии...

*

Геннадий быстро составил план исследования, без всяких осложнений, просто до удивления, согласовал его с академиком и набросился на работу с жадностью человека, который долго страдал от жажды и, наконец, дорвался до ключевой воды.

Для начала он пуд за пудом просеивал через разнокалиберные сита песок и толченный в камнедробилке гравий. Потом полученная мелочь засыпалась в многочисленных комбинациях в металлические ящики разных габаритов. И вот один за другим стали возникать экспериментальные стенды, похожие на опытные делянки заботливого агронома, только землю заменяла песчано-каменная смесь, вместо проросших зеленых стебельков торчали штырьки термопар, а присоединенные к ним провода, кажется, звенели, словно струны таинственного музыкального инструмента. Каждый стенд был оборудован спиралями электронагревателей, они-то и создавали исследуемые тепловые потоки. По шкалам многочисленных приборов скользили остроконечные стрелки, а перья самописцев-"ябедников" вычерчивали на миллиметровой бумаге загадочные кривые. Заполнялись графы лабораторных журналов. И все это было так увлекательно, что Геннадий пропадал в своем подвале, где располагались стенды, пока дежурный вахтер со скандалом не выгонял его из института. А с утра аспирант Стрелецкий вновь входил в свои владения в сумасшедшем восторге, будто ожидая свидания с богиней истины. Как на все хватало 24-х часов в сутки, он и сам не понимал. Кроме экспериментальной работы и обработки полученных результатов, приходилось еще слушать лекции, писать рефераты, сдавать аспирантские зачеты.

Периодически в подвал заходил Шелия. Одержимость и целеустремленность аспиранта нравились ему. Он одобрительно кивал головой, удовлетворительно и, кажется, с некоторым удивлением произносил:

- В-ва!..

А потом академик обрушивал на своего ученика ворох вопросов, молча выслушивал ответы, иногда презрительно фыркая:

- Бред собачий! Почитай немножко, что умные люди написали, а то мне с таким неучем разговаривать скучно, - и небрежно называл полтора десятка книжек и статей.

А иногда хвалил:

- Ну, слава Богу, кажется, не совсем бред собачий...

Геннадий давно усвоил, что такие эскапады шефа не отражают истинного отношения к нему и, обращаясь к академику, обычно говорил:

- Гиви Зурабович, здесь у меня бред собачий получается. Помогите разобраться.

И тот помогал, да еще как помогал! Старик умел превратить любую мелочь в философскую проблему, а в каждом скачке приборной стрелки - пути к тайнам мироздания, секретам звезд и космических глубин. Наконец, Геннадий начал понимать слова своего первого учителя, профессора Романенко: "Даже Господь Бог подчиняется законам термодинамики, хотя сам их установил!" Теперь перед ним возникала та самая Высокая Наука, это к ней тянулся он сердцем, отвергнув перспективу стать ведущим, а то и главным конструктором в своем ЦКБ, крупные премии, медали ВДНХ, славу изобретателя, все на свете.

А еще он чувствовал, как у них с академиком возникает глубокая привязанность родственных, помешанных на поиске истины натур. Наверное, поэтому в знаменитом возгласе Шелия: "В-ва!" все чаще проскальзывало голубиное воркование. Все это радовало и немного пугало: мало ли что может случиться, а возвращение к исходной или даже промежуточной позиции было бы по-настоящему обидным. К этому времени Геннадий начал понимать, что в мире Большой Науки люди живут страстями, не всегда адекватными их знаниям. Он почти перестал удивляться, что светила и корифеи, постигшие тайны микро- и макрокосма, бывают по-детски обидчивы, злопамятны, несправедливы и мстительны. И непредсказуемы в своей непостижимости. Однажды Геннадий поделился с Шелия своим недоумением. Тот ответил:

- В-ва! Молодец! Я тоже смолоду так думал: чем ты ученее, тем человечнее. А на деле - никакой корреляции, совсем никакой! Понимаешь, настоящий ученый относится к науке, как к невесте: ревнует, боится потерять... Это нормально, от равнодушных толку мало. Плохо, когда ревнивый жених голову теряет, начинает соперникам пакостить, из-за угла с кинжалом кидаться и даже наемными убийцами не гнушается... Любовь, понимаешь, на все толкнуть может. И учти, любовь к науке бывает еще сильнее, чем к женщине. По себе знаю, в-ва! А про шакалов и бездарей со степенями и званиями я и говорить не хочу.

Геннадий высоко ценил такую доверительность, поскольку видел в ней признаки большой дружбы.

Но по-настоящему сдружила академика Шелия и аспиранта Стрелецкого случившаяся беда. Однажды, придя в институт, Геннадий узнал, что ночью прорвало трубопровод фекальной канализации, проходящей рядом с его стендами. Хорошо еще, что дежурный вахтер вовремя успел перекрыть шибер, иначе залило бы весь подвал. Но все равно, к установке Стрелецкого невозможно было подойти. Директор института срочно созвал совещание.

- Что будем делать? Ваше слово, Илья Ильич, - обратился он к своему заместителю по административным вопросам.

- Единственный выход, - отозвался тот, - вызвать ассенизаторов, пусть эвакуируют всю мерзость на городскую свалку или еще куда-нибудь. А подвал приведут в порядок, выскребут, вымоют... Стенды можно будет потом восстановить. Приборы, надеюсь, уцелели...

- А песок и гравий?

- Это приобретем заново, но только в следующем году. В этом средств уже никаких.

- Наверное, так и сделаем, - развел руками директор. - Товарищу Стрелецкому продлим аспирантуру на год. А пока пусть поработает инженером или старшим лаборантом. Ставку изыщем. У вас, Гиви Зурабович, место найдется?

Ответить Шелия не успел, потому что Геннадий вскочил на ноги и заорал:

- Не дам!

- Что вы не дадите? - не удивился директор.

- Не дам мои стенды на помойку выбросить! Я их восстановлю через месяц!

- Но вы поймите... Вы же видели...

- Ничего я не видел! Ничего я понимать не хочу! Я иду работать! - И выскочил из кабинета.

Наступило неловкое молчание. Тишину нарушил академик Шелия:

- В-ва! Какой молодец! Будто с Кавказа...

- Ну, что ж, - подвел итог директор, - пусть попробует. Молодость, знаете ли... Вас, Гиви Зурабович и вас, Илья Ильич, прошу помочь Стрелецкому, чем можно.

- Поможем, - проворчал хозяйственник. - Только институт не провонялся бы от нашего благодушия.

А Геннадий, надев резиновые сапоги и нацепивши респиратор, начал ведрами вычерпывать из своих ящиков зловонную начинку, промывать песок и гравий и сушить их при помощи газовоздушных калориферов. Он работал в одиночку по 12-14 часов в день, задыхаясь и падая от усталости, порою ночуя в кабинете Шелия. Хорошо еще, что в институте были душевые, а Рита привозила ему еду, чистое белье и одежду.

Иногда в подвал заходил академик и сочувственно качал головой. Он явно мучился, что не может помочь, и остро переживал свое бессилие.. Что от него зависело, кого он мог уговорить или заставить работать в таком зловонии... А идею нанять людей за его, Шелия, деньги, аспирант пресек на корню.

- И вообще, шли бы вы к себе, - угрюмо говорил ему Геннадий. - Чувствуете, какое амбре. Вот я еще немного напрактикуюсь и пойду, извините, говновозом работать. Большие деньги буду заколачивать...

Правда, находились добровольцы из аспирантов и молодых научных сотрудников, но от них было мало толку, долго они не выдерживали и, поработав 20-30 минут, пулей выскакивали из подвала. Что ж, и на том спасибо.

И никто, начиная от директора и кончая вахтером, опустившим шибер, никто не верил, что Геннадий справится. Но он справился. И через два месяца вновь запустил свои стенды и на глазах набившегося в подвал народа разбил бутылку шампанского о металлическую стойку приборного щита. Академик Шелия при всех расцеловал героя дня, а после работы затащил его в кавказский ресторан, по иронии судьбе тоже расположенный в подвале. Поэтому Стрелецкий входил в полутемный зал, испытывая почти суеверный страх. Там аспирант и его руководитель выпили бутылку коньяка "Греми", а еще две бутылки вина из самтрестовских подвалов, отведали множество ароматных и острых грузинских яств, со знанием дела заказанных академиком. Велия изощрялся в цветистых грузинских тостах, будто был тамадой за многолюдным столом, а под конец заявил, что любит своего ученика, как родного сына, и пусть тот обращается к нему не иначе, как "батоно Гиви".

- При посторонних тоже? - поинтересовался слегка ошарашенный Геннадий.

- Именно при посторонних! - загремел старик. - Пусть все знают, как академик Шелия настоящих мужчин ценит! А наедине можешь мне вообще "ты" говорить!

А после другим, как обычно, сдержанным тоном добавил:

- И чтобы я тебя в институте неделю не видел! Смотреть страшно, во что превратился. А тебе, знаешь, сколько всякой возни предстоит.

Знал умудренный жизнью шеф, что человеческие силы небезграничны, всякое стрястись может. Так и получилось. Нервные и физические перегрузки не прошли для Геннадия бесследно. Его начали мучить головные боли, бессонница и прочие хвори. Какое-то время он крепился, рассчитывая, что отдохнет, отоспится, и все пройдет. Но не проходило, и Рита, чуть ли не за руку, отвела его в поликлинику ученых. Врач оказался молодым мужчиной, и с ним легко было говорить по душам. Тот внимательно осмотрел Геннадия и сказал:

- Надо же себя довести до такого состояния... Где вы на мою голову взялись, герои и мученики науки?! С таким давлением даже в морг не принимают. Говорите, что жена вас еще из дому не гонит? Вполне возможный вариант. Значит, так: немедленно в отпуск, минимум на месяц, и в деревню, рыбку ловить, грибы собирать, спать на свежем воздухе. И кроме "Мурзилки" и "Веселых картинок" никакого чтения...

- Эх, хорошо бы, да не получится. Я и так два месяца потерял, теперь нагонять нужно.

- Ваше дело, вы человек взрослый. Решайте, что вам дороже, но после на меня не жалуйтесь. Принимайте поливитамины, настойку женьшеня или лимонника. В академической аптеке она должна быть. К сожалению, допинги не только вам требуются. Не перевелись еще у нас фанатики, кто бы мог подумать...

Но слава Богу, обошлось. Может, настойки помогли, а скорее всего, здоровый организм, подхлестываемый видением маячащей впереди цели, справился со недугами, и вскоре Геннадий приступил к завершению своей диссертации. Работалось весело и в охотку. Однако немного огорчало, что нет эффектного завершения, какого-то впечатляющего финала. Будто в боксе - победа по очкам, а хочется нокаутом, ведь чувствуешь, что можешь, а вот не получается, чего-то не хватает. А поэтому, чем ему особенно гордиться: ну, доклады на конференциях молодых ученых, ну, статьи в журналах и сборниках... Это даже на изобретение не тянуло, а ведь в ЦКБ он привык именно так завершать свои разработки.

Шелия не понимал его:

- Инженерия и изобретательство - одно, научная работа - совсем другое. Хватит дурью маяться, защита на носу.

Геннадий поверил академику. В самом деле, чего ему больше всех надо. В каждом деле есть традиции, нечего лезть в чужой монастырь со своим уставом. И все-таки хотелось чего-то большего.

И однажды во сне он увидел Формулу. Не простую формулу, а сконцентрировавшую всю мудрость необъятной отрасли знания, а может быть, не одной отрасли, а огромного вселенского знания. Она была совершенна и гармонична, словно творение гениального скульптора, и ослепительна, как вспышка вольтовой дуги, как солнечный луч. А главное, она громогласно возвещала о том, что существует в природе и готова достаться тому, кто страстно и самозабвенно пожелает ее.

Стрелецкий вскочил с постели, словно пружиной подброшенный. И с ужасом почувствовал, что вместе с обрывками сновидения растворяются и бесследно исчезают контуры Формулы. Он силился что-нибудь припомнить - бесполезно. Он пытался снова заснуть: вдруг Формула привидится снова. Ничего не получалось, сон не приходил.

Геннадий промаялся до утра и пошел в институт, испытывая странную раздвоенность чувств. С одной стороны, ему было досадно, что недавнее ночное видение кануло в неизвестность. А с другой, он искренне радовался тому, что Ее Величество Истина на миг открылась ему, доверилась, поманила, позвала за собой, и теперь он обречен искать ее всю жизнь, даже не рассчитывая особенно на удачу...

Окончание следует.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 19(278) 11 сентября 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]