Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 19(278) 11 сентября 2001 г.

Алик ТОЛЧИНСКИЙ (Коннектикут)

УРОКИ АНГЛИЙСКОГО (рассказ)

Совсем недавно, лет двадцать назад я любил время от времени взять с собой в дорогу одну из книг издательства "Прогресс" на английском языке. Больше всего мне были по душе сказки Уайльда или Киплинга. Иногда я брал приключенческие романы и уж в крайнем случае - детективы. Последние я не жалую и на русском.

Я не могу сказать, что знаю хоть немного английский. Напротив, чем больше я читаю, тем больше чувствую необозримость чужого, но прекрасного языка. Ах, эти чудесные идиомы, эта непредсказуемость сочетаний слов. Ты начинаешь в них копаться - и все становится понятным, логичным, остроумным... Конечно, хорошо бы пожить годик-другой в Лондоне или Глазго, причаститься к живой разговорной речи. Впрочем, двое моих приятелей, тоже никогда не бывавших за рубежом, здорово меня обогнали в английском. Помню, один из них переводил лекцию профессора Роуза, приезжавшего по приглашению Академии наук, и я поразился легкости, с которой доносилась до аудитории информация о новейших оптических методах исследования, густо пересыпанная остротами и афоризмами. Профессор Роуз оказался на редкость веселым человеком.

Меня всегда влекли элементы титанизма в человеке. Вот, скажем, Мандельштам выучил итальянский язык, чтобы прочесть "Божественную комедию" в оригинале. Но подумайте, как нужно было изучить язык, чтобы в результате явилась работа "Разговор о Данте". Ну, ладно. Мандельштам - гений. Ему свойственен титанизм. Но вот я узнал, что семидесятилетний доктор биологических наук Т.Р. выучил японский, чтобы читать статьи коллег из страны восходящего солнца! Скажу честно, я испытал чувство зависти к нему и восхищения человеческими возможностями, которые проявляются в иных представителях с такой силой. Казалось бы, чего завидовать? Возьми и повтори скромный подвиг профессора. Так нет. Не получается. Все дела и делишки съедают время, и, если не взять себя в шоры, ничего никогда не успеешь сделать.

В школе мы учили немецкий, а в институте нас заставили заниматься английским. Я вспоминаю нашу группу - испуганные, забитые первокурсники, обнаружившие, что они ровно ничего не смыслят ни в математике, ни в физике, ни даже в химии, которой решили посвятить свою жизнь. Шквал неудовлетворительных и слабоудовлетворительных оценок, как из ушата, вылился на головы недавних школьных отличников. Восьмичасовые лабораторные работы, коллоквиумы, контрольные... И вот вам еще на закуску незнакомый иностранный язык.

В крохотную, душную аудиторию, напоминающую спичечный коробок, поставленный на бок, еле протиснулась очень полная пожилая дама в темно-коричневом платьице. Она одарила нас благожелательной улыбкой, и мы со второй минуты узнали, что изучать английский нам будет легко, так как в немецком есть много похожих слов. К тому же и грамматика проще. Короче, нам просто повезло, что мы будем учить такой легкий язык. Правда, англичане пишут "Ливерпуль", а читают "Манчестер", но это пустяки, мы скоро привыкнем.

Однако спустя месяц преподавательницу сменили. Пришла старуха с огромным жабьим ртом, крашеными фиолетовыми чернилами седыми, с желтизной, волосами и огромным наручным будильником. Я сразу невзлюбил ее неряшливую седину, сизый нос и трясущийся жир подбородка, ее всхлипывающую, спотыкающуюся речь. Переход от немецкого к английскому оказался не так легок, как обещала добрая фея в коричневом платьице. На одном из зачетов я дважды ошибся, прочтя английское Water сначала как "Вассер", а потом как "Ватер", и это привело старуху в ярость. Тряся слюнявыми губами, она грубо вырвала книжку из-под моего носа и прогнала меня. Английский язык превратился в обузу, которую надо было стряхнуть в конце второго курса.

Кстати, первые два года большинство из нас училось весьма посредственно, и объяснялось это очень просто - мы столкнулись с фундаментальными науками, то есть областями, где творили гении и где только умные и талантливые чувствуют себя привольно. Нас же безбрежность и бездонность этих наук пугала, и мы робко жались к берегу. Зато на последних курсах мы совершенно освоились. Технология оказалась сводом жестких правил, которые нужно соблюдать, чтобы все было хорошо. Боже мой, чему нас только не учили! Технология металлов, сопротивление материалов, экономика предприятий и детали машин, электротехника, процессы и аппараты химической промышленности и прочее, и прочее. Кто-то из преподавателей сказал нам на пятом курсе: "Из вас готовят инженеров широкого профиля". И мы с гордостью повторяли друг другу: "Из нас готовят инженеров широкого профиля". Только несколько лет спустя мы поняли, что это означает полную противоположность понятию специалист. Как я сожалел потом, что мало часов провел в лабораториях. Я завидую химикам прошлого, их необыкновенному умению работать руками, их способности с помощью простейших лабораторных приборов ставить эксперименты, открывавшие целые области познания. От кого же зависела в свое время сумма приобретенных знаний? Только ли от меня? Не знаю.

В последующие годы, уже получив диплом и работая, я все более отдалялся от английского языка. Научные журналы мы пролистывали, не обращая внимания на "водичку", разбавляющую графики, таблицы и математические выкладки.

Это было очень интересное для меня время. Я возвратился к фундаментальным наукам и познал счастье и горечь научного поиска, когда природа, дразня исследователя, ведет его через бесконечную полосу препятствий, разбивает без жалости одну за другой его гипотезы, ставит ловушки и вдруг бросает отчаявшемуся в своих силах спасательный круг, и он, обессилевший, пристает к берегу, где пасется чаще всего банальнейшая истина.

Мне всегда хотелось общаться на иностранном языке. Помню, однажды в лабораторию из отдела привели толстого-претолстого немца из ГДР и с истинно российским гостеприимством усадили в кресло шефа. Шеф пришел и, выяснив у секретарши, что немец направлен в другую лабораторию, но там никого нет и прочее, ушел, не желая развлекать непрошеного гостя. Я, напротив, вертелся в кабинете шефа и пускал пузыри из обрывков немецких фраз, засевших в голове еще со школы. Немец жирно, покровительственно улыбнулся и спросил у секретарши, знаю ли я немецкий. "О, нет, - отвечала секретарша. - Он знает только отдельные фразы и слова, вроде warum, Ich mochte, besonders и прочее. Гость с превосходством человека, который гораздо лучше знает немецкий, еще раз взглянул на меня. Я проглотил горькую пилюлю и удалился.

В том же году с приятелем-филологом я отправился на байдарке по Валдаю. "We spoken about chemistry", - напыщенно сказал я ему у костра в первый же вечер. Он молча улыбнулся. Эту сакраментальную фразу я произнес за путешествие раз десять. "Так по-английски не говорят", - сказал он наконец. Я был убит. Эта фраза казалась мне столь совершенной и музыкальной.

Родители третий год пилили меня, что я не сдаю кандидатский минимум. "Эдик уже сдал иностранный язык, -говорили они, - а Саша поступил в университет марксизма-ленинизма и через полтора года сдаст философию". Я только отмахивался. Вечерами после работы мы играли в шахматы, изредка пили спирт и решали глобальные проблемы. Домой меня не тянуло, хотя там сидела молодая и красивая жена. Теперь я соображаю, что у меня был затянувшийся период инфантильности, который чисто случайно закончился благополучно. Таких оболтусов обычно бросают жены и третирует начальство. Жена меня не бросила, но шеф песочил с таким усердием и частотой, что мне поневоле пришлось искать место поспокойнее. В самый разгар поисков я вдруг оказался в необыкновенном фаворе у шефа. От него ушел, не выдержав бесконечных мелких придирок, самый толковый парень. Я, стало быть, шел под вторым номером. Но фавор меня не остановил, и я убежал в аспирантуру.

Английский язык снова встал на моем пути. Для того, чтобы взять его приступом, у меня явно не хватало резервов, но меня устраивала только победа. В запасе было восемь дней. Жена повела меня к нашей знакомой учительнице. Та вытащила пару книжонок для седьмого класса и копию статьи по волокнам - ее муж работал в текстильной промышленности.

"Читай", - сказала мне учительница. Слова вылетали из меня, как удары парового молота. "Переводи". Смысл я ухватил быстро, и это ей понравилось. "Очень слабо, - сказала она, - но не безнадежно. Попробуем подготовить".

Вы знаете, все-таки восемь дней - это очень маленький срок. На девятый день я толкался в толпе будущих, настоящих и бывших аспирантов на кафедре иностранных языков. Экзамен у меня принимали две женщины, одна пожилая, молчаливая, с усталым безразличным взглядом, другая - брюнетка лет сорока с темными живыми глазами. Письменный перевод мой пожилая почему-то весь исчеркала красным карандашом. Читал я, подвывая в окончаниях фраз, что должно было означать a very good pronounciation. Один раз, оторвавшись от текста, я заметил, что женщины обменялись красноречивым взглядом. Затем мне был задан вопрос, который я не понял и попытался уточнить по-русски, но меня гневно прервали и задали другой. "Yes, it is", - сказал я на всякий случай, после чего мне предложили подождать в коридоре. Минут через пять вышла брюнетка.

- Английский вы совершенно не знаете, - сказала она, - но учитывая сданные вами остальные экзамены, мы решили поставить вам "хорошо".

Сейчас бы я рассыпался в благодарностях за проявленное ко мне снисхождение, но тогда считал, что меня несправедливо ловили на мелочах. Я сухо попрощался и ушел.

Нас было всего трое - парень из Грузии, который с некоторым трудом говорил по-русски, высокая тощая девица со странной фамилией Нилякас и я. Дверь отворилась, и вошла полненькая блондинка с маленьким вздернутым носиком и горсткой веснушек, среди которых уютно поместились маленькие острые глазки. Держалась она очень холодно и отрекомендовалась Ириной Павловной, но вся ее фигурка в широком костюме песочного цвета излучала тепло, и официальный тон продержался не более двух занятий.

Мы собирались по вечерам, усталые и голодные, в гулкой тишине аудитории, где терялась наша группка. У меня не шли задачи на компьютере, я был задерган, мой аспирантский срок таял, как свеча. Кроме того, у меня родился сын, и я плохо спал ночами. Однако я знал, что в конце года мне нужно сдать экзамен по языку, и работал с ожесточением. На кафедру я шел пешком около получаса и почти всегда прихватывал по дороге что-нибудь съедобное. Где-то посередине урока я великодушно делился с остальными пачкой печенья или халвы. Легкий перекус придавал нам сил, и мы лезли за милой нашей проводницей в дебри языка. Уроки английского были для меня оазисом, где царила непринужденная обстановка и хорошее настроение.

Наступила весна. Несколько раз в хорошую ясную погоду я шел с Ириной Павловной по Ленинскому проспекту к метро и болтал о всякой всячине. Разумеется, я спрашивал ее о ней самой, но по туманным ответам так и не понял, замужем ли она или была замужем. Голова у меня была забита лично-научными проблемами, которые необходимо было решить как можно скорее. К концу весны наша группа стала редеть, и однажды я оказался единственным учащимся. Ирина Павловна предложила мне занять место рядом с ней. Я читал и переводил различные куски на выбор, но вдруг она меня остановила и потянулась на ближайший ко мне угол стола за носовым платком. В какой-то миг ее ладное, молодое тело лежало у меня на коленях. Прихватив платок из сумочки, она легко поднялась, будто вспорхнувшая синичка. Через минуту платок таким же маневром был водворен в сумочку.

На следующем уроке мы были вновь в полном составе. Ирина Павловна предложила мне составить предложение с модальным глаголом can.

- I can, - начал я, еще не вполне представляя себе по-русски, что же именно я могу сделать, но она прервала меня.

- You can't, - сказала она и посмотрела на меня с презрением.

Это презрительное выражение хорошенького лица отпечаталось во мне, но тогда я ничего не понял и, упрямо повторив I can, построил не русскую и не английскую фразу, в которой говорилось, что я все же кое-что могу. Только много лет спустя, случайно вспомнив этот эпизод, я понял обидный смысл, который она вложила в коротенькую реплику.

Конечно, я был ужасающе инфантилен. Это никак нельзя было связывать с моральной чистотой, ибо мы росли испорченными уличными мальчишками, жертвами раздельного обучения и имели искаженное и гипертрофированное представление о взаимоотношениях полов. Такие представления и сейчас бытуют в солдатских казармах и подобных им мужских коллективах. Я, как сейчас, вижу себя и приятелей в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет. Мы стоим, подняв воротники, в одном из убогих Лесных переулков, сплотившись вокруг пожилого полупьяного мерзавца, который рассказывает нам примитивные похабные истории. Многим из нас это эротическое воспитание нанесло огромный, непоправимый вред. Но такова жизнь. Встреча с чистым, порядочным человеком, который увлечет тебя и вытянет из болота предрассудков и грязи, - это большая удача. В нежном возрасте курение, водка, карты, похождения на грани преступления и приключения с девочками создают ощущение настоящей, взрослой жизни.

И все-таки грязь улицы не въелась во многих из нас, и связано это с тем, что в наших семьях и в тесном кругу знакомых ничего подобного не наблюдалось. Родители исправно ходили на работу, приходили домой, приносили и считали скудные трудовые копейки, ласкали и кормили нас лучшими кусками, не орали друг на друга и по праздникам не напивались до безобразия и не дрались. Я никогда не слышал неприличных слов в разговорах старших моих родственников и родителей. Разводы, случавшиеся в семьях наших знакомых, воспринимались как страшное бедствие. По этому поводу между взрослыми шли разговоры шепотом, сопровождавшиеся тихими слезами, и мы, дети, ходили молчаливыми и испуганными. Жизнь в семье напрочь отметала грязь и убожество улицы.

Многие из нас, женившись, так и остались детьми. В нашем отношении к женам было много от сыновней любви. Как-то раз пришли ко мне знакомые Андрей и Борис. Я уж не помню точно, о чем мы болтали, но, как часто бывает, разговор пошел об интрижках, адюльтерах и прочем, и Андрей с самодовольством стал перечислять свои победы. "Послушай, - сказал я ему, - твоя Галина такая симпатичная и умная. От добра добра не ищут". "Понимаешь ли, - протянул он, - они все такие разные..." - и мечтательно улыбнулся. После его ухода я спросил Бориса, почему бы и ему не похвалиться своими победами. Уж не заела ли его скромность. "Нет, - ответил он. - Просто я никогда не изменял Вале". Я, приготовившись было к фривольному разговору, прикусил язык. То, что казалось чуть ли не ущербностью, вдруг вспыхнуло ослепительным достоинством, как неразменный золотой червонец в коллекции нумизмата.

Я, впрочем, отвлекся. К декабрю курс обучения закончился. Количество затраченных сил частично перешло во вполне удовлетворительное знание азов английского языка. Теперь я вполне понимал, о чем меня спрашивают, и отвечал солидно: of course или certainly. Экзамен превратился в приятную формальность вроде вручения награды.

Прошло еще несколько лет. Я вновь стал забывать английский. Однажды вечером я ужасно на себя разозлился. "Будешь ты себя держать в форме, черт тебя возьми! - сказал я сам себе. - Все! Утром начинаю новую жизнь". На мое счастье дома завалялось несколько книжонок. Часто хорошие начинания гибнут из-за отсутствия подобной мелочи. Книжонки я быстро прочел, а затем долго и методично без конца лазил в словарь и читал Хемингуэя, Диккенса, Стивенсона и, наконец, почувствовал, что переводимый текст поддается, плывет, движется. Это было приятнейшим из ощущений.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 19(278) 11 сентября 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]