Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 19(278) 11 сентября 2001 г.

Георгий ЧЕРНЯВСКИЙ (Балтимор)

ПИСЬМА ВЛАДИМИРА КОРОЛЕНКО - ЗЕРКАЛО БОЛЬШЕВИСТСКОГО ТЕРРОРА

До предела политизированные советские биографы Владимира Галактионовича Короленко весьма многословно и пышно описывали действительно мужественные выступления выдающегося писателя против произвола царской бюрократии, беззаконных арестов и жестокостей, чинимых полицией Российской империи, против антисемитизма, в защиту обездоленных и гонимых. Всячески преувеличивалась и раздувалась связь Короленко и его журнала "Русское богатство" ("Русские записки") с народническими организациями.

Но когда дело доходило до рассказа об общественной и публицистической деятельности Короленко после Октябрьского переворота 1917 года, авторы чуть было ни лишались дара речи, игнорируя одни факты, произнося невразумительные слова по поводу других, грубо фальсифицируя третьи. В некоторых изданиях, правда, встречались глухие намеки, носившие порой бесцеремонный и безапелляционный характер, которые, несмотря на свою бессодержательность, все же давали возможность вдумчивому читателю сообразить, что во взаимоотношениях Короленко с большевистскими властителями России далеко не все складывалось гладко. Некий Я.И.Донской писал, например, в книге 1963 года издания: "Болезнь и тяжелый груз годов помешали Короленко в полном объеме, со всей глубиной и полнотой оценить историческое значение Великой Октябрьской революции 1917 года не только для нашей страны, но и для всего человечества". Только в книге дочери писателя С.В.Короленко, как-то случайно проскочившей цензуру в провинциальном Ижевске (1968), кратко, но определенно говорилось о его протестах против насилий со стороны большевистской власти. Но книга Софьи Владимировны была издана крохотным тиражом и до широкого читателя не дошла.

Положение стало меняться с конца 80-х годов, когда в "Новом мире" появились письма Короленко наркому просвещения А.В.Луначарскому, а в журнале "Родина" - письма М.Горькому. В какой-то мере становилась ясной причина обрыва политической переписки писателя, продолжавшейся до последних месяцев его жизни (он скончался в 1921 г.), 1917 годом во всех советских изданиях его произведений. Но сколько-нибудь широкой картины общественной деятельности Короленко при новом режиме эти письма все же не давали.

Автор этих строк в конце 80-х годов работал над книгой о жизни и деятельности болгарского и румынского социалиста, а затем большевистского деятеля Крыстю (Христиана Георгиевича) Раковского - интересной и противоречивой личности, о которой я надеюсь еще рассказать читателям "Вестника".

Мне было известно о знакомстве Короленко с Раковским с начала XX века, их неоднократных встречах в Румыниии и в 1917 году в Петрограде, когда Раковский стал участником политических событий в России. Естественно, в поисках документов о Раковском я решил познакомиться с личным архивным фондом В.Г.Короленко, хранимым в библиотеке им. Ленина (ныне Российская государственная библиотека). Было это в начале 1990 года, когда бурно происходила дезинтеграция коммунистического тоталитарного режима в СССР. Чиновничество, привыкшее к беспрекословному исполнению указаний начальства, растерялось, а архивные учреждения, часто по своей воле, не ожидая "руководящих указаний", стали снимать грифы секретности с документов, о существовании которых раньше исследователи могли лишь догадываться (позже власти спохватились и началось повторное засекречивание).

Как раз перед тем, как я пришел в Отдел рукописных фондов "Ленинки", с секретного на обычное (то есть доступное для научных работников) хранение была переведена переписка В.Г.Короленко 1917-1921 гг., и я был первым из "непосвященных", кто смог с нею ознакомиться. Читатель может представить себе, каковы были мои чувства удивления и радости первооткрывателя, когда я обнаружил в фонде большую серию писем Короленко Раковскому, занимавшему тогда пост главы правительства Украины, Г.И.Петровскому - председателю Украинского Центрального Исполнительного Комитета, наркому просвещения РСФСР А.В.Луначарскому (публикация в "Новом мире" была осуществлена не по архиву, а по берлинскому сборнику 1922 г.) и другим большевистским деятелям, а также ответные письма и телеграммы Раковского и одно ответное письмо Петровского. Рассекречен был и дневник Короленко, в котором также содержались важные сведения. Все эти материалы позволили по-новому взглянуть на политическую позицию и общественную деятельность писателя после прихода к власти большевиков.

Наибольшее значение имеет переписка с Раковским. Собственно, переписка как таковая была только с ним (в архиве сохранились авторские копии и черновики 34 писем Короленко, 17 писем и телеграмм Раковского), ибо фигляр и графоман Луначарский, строивший из себя видного литературного деятеля, ни на одно обращение не ответил, а Петровский отделался одним снисходительно-высокомерным письмом, в котором нагло поучал писателя с помощью высокопарных тирад, сопровождаемых выражениями типа "неужели Вам не ясно".

Помимо этого, обращения к Раковскому были, так сказать, "двухслойными" - они адресовались одновременно государственному деятелю и человеку, в прошлом близкому Короленко. Правда, крутой поворот Раковского, который до 1918 года был социал-демократом центристского толка, к большевизму, изменил отношение писателя к этому деятелю. "Мои отношения к Раковскому после того, как он стал большевиком, стали очень далекими", - писал он литератору Н.Л.Геккеру 4 сентября 1918 года. Но прошлые взаимные симпатии все еще давали себя знать, и это влияло на характер переписки. Надежда на скорый и конкретный ответ, тот факт, что Раковский был главой украинского правительства, обусловили конкретность посланий Короленко. Писатель полагал, что Раковский имел возможность вмешаться, как-то противостоять террору, отменить его наиболее вопиющие акты, освободить невинных людей, наказать зарвавшихся комчиновников.

Эти предположения во многих случаях не оставались втуне. Хотя Раковкий на короткий срок был ослеплен большевизмом (уже в 1922 г. он начал оппозиционные выступления, за которыми последовали разнообразные кары, закончившиеся расстрелом в 1941 году в Орловской тюрьме по личному приказу Сталина), его взгляды, по сути западноевропейского социал-демократа, продолжали влиять на линию поведения. Он, действительно, предпринимал меры против некоторых беззаконий и сообщал об этом Короленко. Более того, в ответ на одну из просьб писателя Раковский, будучи в Москве, не только добился освобождения из заключения видного историка С.П.Мельгунова, но и лично посетил его перед этим в застенке ВЧК. Об этом Мельгунов рассказал через много лет в воспоминаниях, изданных в Париже в 1964 году, пронизанных симпатией к Короленко и Раковскому.

Вряд ли с письмами Короленко был знаком Ленин. Но общественно-политическая позиция писателя была Ленину хорошо известна и вызывала его раздражение. Ленин писал Горькому в сентябре 1919 года о Короленко: "Жалкий мещанин, плененный мелкобуржуазными предрассудками... Нет, таким "талантам" не грех посидеть недельку в тюрьме, если это надо для предупреждения заговоров..." В этом же письме "великий гуманист" не погнушался обозвать Короленко, как и других "интеллигентиков", "говном" (Ленин В.И. Соч., изд.5, т.51, с.48). Через полтора года, в марте 1921 г., Ленин посылает наркому здравоохранения Н.А.Семашко двусмысленное письмо, текст и характер подчеркиваний в котором говорят сами за себя. Вот оно: "Очень прошу назначить специальное лицо (лучше известного врача, знающего заграницу и известного за границей) для отправки за границу в Германию Цурюпы, Крестинского, Осинского, Кураева, Горького, Короленко и других. Надо умело запросить, попросить, сагитировать, написать в Германию, помочь больным и т.д. Сделать архиаккуратно (тщательно)" (В.И.Ленин и Горький. М., 1969, с.259). Первые названные лица были партийными деятелями, по разным поводам выступавшими против установок Ленина. Фамилии же Горького и Короленко, подчеркнутые Лениным, были для него особенно одиозными, так как они разоблачали большевистский террор. Циничые намеки и недоговоренности при помощи акцентов и подчеркиваний, безусловно, были вполне ясны адресатам.

В 1921 году намеченная Лениным депортация не состоялась, но она была осуществлена в отношении многих других лиц в 1922 году (Короленко умер в 1921 г., Горький тогда же выехал в Германию вроде бы добровольно, но под явным давлением "вождя"). Добавлю, что большевистская власть явно ускорила смерть Короленко. В начале 1921 года был арестован, и это не могло не быть недвусмысленным предупреждением писателю, его ближайший помощник и близкий ему в течение многих лет человек - полтавский меньшевик, муж старшей дочери писателя Наталии Константин Ляхович. В тюрьме больного тяжким сердечным недугом Ляховича заразили сыпным тифом, после чего отпустили умирать в доме Короленко. Кончина Константина резко ухудшила здоровье 68-летнего, но еще полного сил писателя - он умер через несколько недель.

Ниже приводятся выдержки из некоторых писем Короленко Раковскому. Полностью эти документы можно прочитать в публикациях: Чернявский Г.И. Письма В.Г.Короленко Х.Г.Раковскому. - Вопросы истории, 1990, ╧ 10, сс.3-44; Станчев М.Г., Чернявский Г.И. Фарс на крови. - Харьков, 1997, сс.9-82.

20 марта 1919 г.

Дорогой Христиан Георгиевич,

Много у меня есть, о чем поговорить с Вами, но... я чрезвычайно затрудняюсь. Будь Вы по-прежнему только Раковский, мой добрый знакомый, затруднений бы не было. Будь Вы лицо чисто официальное, в прежних условиях я бы обратился к Вам, как привык это всегда делать, с открытым письмом в печати. Но - Вы и мой добрый знакомый, и официальное лицо. В печати я ничего Вам сказать не могу: независимой печати теперь нет. Когда-то в 70-х годах пронеслась тревожная весть: Александр II решил было уничтожить все газеты кроме "Правит[ельственного] в[естника]" и "Губернских ведомостей". Его успели отклонить от этого. Даже тогдашним его министрам это показалось вредной утопией. Теперь эта утопия осуществлена: кроме официальных и официозных изданий - ничего другого почти нет. И я считаю, что для вас же самих, для данной власти, это чрезвычайно вредно: вы не слышите независимой критики и все происходящее получает для вас одностороннее освещение.

Конечно, пользуясь этим знакомством, я мог бы Вам сказать то, что хотелось бы напечатать. Но... Вы представьте себе ясно, как мне, старому писателю, привыкшему высказываться гласно и открыто, трудно переходить на литературу докладных записок хотя бы и доброму знакомому. И вот почему я воздержусь от искушения подробно излагать то, что вижу и о чем чувствую потребность говорить, воздержусь по крайней мере от конкретных подробностей, которыми привык иллюстрировать свои мысли, и ограничусь бледными общими чертами[...]

Прежде всего о "неблагонадежности". Теперь она у нас называется "контрреволюционностью", но сущность ее та же. Она только повернута в другую сторону. Кто-нибудь скажет, что в этом и есть главное дело. Нет, это не так! Мы в свое время возмущались "неблагонадежностью" не потому, что она была направлена против нас, а потому, что она - средство глупое, бесцельное и глубоко безнравственное, так как судит и карает не за поступки, а за "образ мыслей". С этой точки зрения, как ее ни называйте, она остается безнравственной... Когда людей сажают в тюрьмы только за то, что они "хлеборобы", или только за то, что они монархисты, то я считаю это посягательством на ту область, которая должна оставаться неприкосновенной, с чем можно бороться лишь убеждением и деятельностью, но не карой. Карать можно лишь за проступки, но не за мысли. Раз допустить другое, - Вы окажетесь в положении прежнего царского правительства: переполнятся тюрьмы до такой степени, что потом и сами не разберетесь[...]

11 июня 1919 г.

Дорогой Христиан Георгиевич,

Сегодня (11 июня) в местных "Известиях" напечатано сообщение о том, что по постановлению полтавской губернской чр[езвычайной] комиссии расстреляны четыре "контрреволюционера": Никитюк, Красиленко, Запорожец и Марченко (последний почти мальчик 17 лет). Вы, вероятно, помните, что по поводу расстрела чрезвычайкой 8 человек (в апреле) я послал Вам срочную телеграмму. От Вас (спасибо!) на след[ующий] же день (7 или 8 апр[еля]) пришла телеграмма, прекратившая намеченную серию расстрелов. Мне вы тоже телеграфировали, что открывается трибунал, на справедливость работы которого вполне можно полагаться. После этого бессудных расстрелов у нас более не было. Трибунал пытался ввести работу в русло возможной законности. Приезжавшие из Киева юристы, а также председатель трибунала содействовали этому течению.

К сожалению, во всем этом не было достаточной твердости и устойчивости. На днях мы прочитали, что из Киева командирована социалистическая инспекция (в таком роде), опять для усовершенствования и направления деятельности м[естных] чрезвычайных комиссий. И вот именно после этого начались опять бессудные расстрелы. Я говорил с некоторыми членами "инспекции", рабочими. В одной из статей (или речей) по поводу этой инспекции говорилось об "инстинкте рабочих". К сожалению, кроме инстинкта в таких вопросах нужно еще понятие об элементарных основах правосудия, а тут совершенно отсутствует понятие, что, когда административно-следственное учреждение хотя бы "коллегиально" постановляет приговоры (о смертной казни!), то это есть по существу бессудная расправа, убийство, а не исполнение приговора. Я уже писал Вам, как в трибунале с торжеством оправдали Ильинских (мужа и жену), тогда как чрезвычайкой Ильинский уже был намечен в ту серию расстрелов, которая была прекращена Вашей телеграммой: приговору единодушно рукоплескали даже красноармейцы... И вот теперь опять бессудные расстрелы, в том числе юноши, почти мальчика Марченко и артиста украинской труппы Красиленко. Нужно знать, какое значение украинское общество придает группам своих артистов. Театр долгое время был единственным очагом украинской культуры, и все, что относится к театру, заставляет украинца насторожиться. А тут бессудное ночное убийство по какому-то тайному постановлению, просто на улице, собирающее наутро толпу видом человеческой крови... Кому это полезно, кому это служит? [...]

14 февраля 1920 г.

Дорогой Христиан Георгиевич,

Опять я к Вам и опять "по делу". Есть у меня в Харькове хороший знакомый, Борис Семенович Одер. Он - убежденный кооператор, меньшевик по убеждениям. По делам кооперации ему приходилось ездить в Ростов, откуда он вернулся. В Харькове под его редакцией выходила газета "Наш путь". Кроме того, он был выставлен кандидатом в гласные (а, может быть, и избран). И то, и другое, - т.е. и газета, и звание гласного - было при деникинцах. Слышу, что все это теперь ему ставится в вину.

Я лично знаю Одера как очень порядочного человека и отнюдь не деникинца или реакционера. Но меня побуждает к этому письму даже не одно личное расположение к хорошему человеку, а еще более важный общий вопрос: когда пришли деникинцы, они стали хватать направо и налево людей, которые работали при большевиках. Теперь пришли большевики и неужели станут поступать так же с теми, кто работал при деникинцах. Я понимаю, что для деникинцев очень важно, чтобы с их уходом и приходом большевиков край обратился в пустыню. Это заставляет население с нетерпением ждать их возврата. То же соображение я прочитал недавно в местной полтавской газете: люди, делающие хотя бы и нейтральное дело при деникинцах, являются их прихвостнями. Было бы гораздо лучше для большевизма, если бы этого не было. Иначе сказать - большевизм, как и деникинство, требует, чтобы с его уходом край превратился в пустыню[...]

16 марта 1920 г.

Дорогой Христиан Георгиевич,

Розалия Михайловна Аренштейн может рассказать историю одной "реквизиции", очень похожей на прямое разграбление. Думаю, что расследование с целью прекращения, наконец, таких "реквизиций" входит в интересы вашей власти[...]

11 июня 1920 г.

Обращаюсь к Вам еще раз, Христиан Георгиевич, с глубоким отчаянием в сердце.

То самое, что предшествовало прошлогодней эвакуации в Киеве и Харькове, но что в значительно меньшей степени было у нас, - теперь водворилось и в Полтаве: слепой, безоглядный красный террор, - признак растерянности, возрастающей жестокости, сопровождающей обыкновенно не сознание силы и прочности положения - а, прямо скажу, - страха.

А.В.Луначарский, вероятно, рассказывал Вам, как я, больной и нервно расстроенный, приехал к нему на митинг, чтобы вымолить отмену казни пяти человек, в том числе мельников Аронова и Миркина. При этом я привез ходатайство рабочих и официальное заключение представителя компетентного по продовольствию учреждения, что в деятельности Аронова (Миркин только служащий) нет состава преступления. Рассказал Вам Луначарский и о том, чем это закончилось: они расстреляны еще накануне. Теперь родные настаивают, чтобы им выдали тела для погребения на евр[ейском] кладбище. Местные власти отказали. Кто представляет себе глубину религиозного чувства евреев и кто уважает чужие убеждения, тот поймет, какое это имеет значение и почему следует уважать этот "предрассудок". Вот почему я не отказался просить Вас обратить внимание на эту просьбу родных, которую изложит податель этого письма[...]

Теперь вот опять, говорят, привезли из Миргорода 36 человек, повинных в заговоре. В числе их есть три девушки, вернее девочки (две 17 и одна 18 лет). Можно ли сомневаться, что эти гимназистки действовали без полного разумения. Сколько мне известно, они участвовали в той стадии "заговора", которая, благодаря присутствию в наивной организации сыска, была раскрыта ранее даже приступа к осуществлению. Даже при царской власти не было казней за одни намерения. Я много писал против тогдашних смертных казней, и в свое время большевики цитировали эти мои статьи, направляя цитаты против временного правительства. Я, наверное, не доживу до того, чтобы посмотреть на действия самих большевиков, как на прошлое. Но неужели историку придется отметить со стороны русской республики XX века не только вспышку, но и закрепление казней за намерения. И мне горько думать, что с этим может быть связано Ваше имя[...]

15 июня 1921 г.

Заявление

По дошедшим до нас сведениям, трудно поддающимся проверке, которые, однако, подтверждаются упорно ходящими по городу сведениями, 2-го июня была расстреляна группа лиц по постановлению коллегии при Губчека. Высшая мера применена к этим лицам без санкции Высшего Правительства, в нарушение уже изданных циркуляров. Таким образом, обвиняемые были лишены гарантии, которая признана за ними Советским правительством. Общественное мнение этим сильно взволновано. По мнению многих лиц, знавших отдельных обвиняемых из группы казненных, они не заслуживали этой меры наказания. Другие были настолько молоды, что, вероятно, Высшая власть посмотрела бы на их поступок с более человечной точки зрения. Судьба третей категории лиц была решена будто бы не без некоторой доли личного пристрастия, к чему подало естественный повод нарушение закона...

В виду устранения возможности повторения подобных фактов, мы просим Высшее Правительство сделать надлежащее подтверждение о том, чтобы приведение приговоров высшей меры наказания без санкции Цукчрезкома (Центральная украинская чрезвычайная комиссия - Г.Ч). не практиковалось более.

Почетный председатель Вл. Короленко.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 19(278) 11 сентября 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]