Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 15(274) 17 июля 2001 г.

Виталий ОРЛОВ (Нью-Йорк)

БЕРГМАНОВСКИЕ ПРИЗРАКИ

Что может заставить русскоязычного человека в Нью-Йорке, и английский-то знающего недостаточно, пойти на спектакль шведского театра, идущий на шведском же языке? Даже если это "Королевский драматический театр" Швеции? Даже с синхронным переводом на английский? На этот вопрос отвечу так: мой давний пиетет по отношению к Ингмару Бергману - известному кинорежиссеру и до недавнего времени руководителю Королевского театра. Пиетет возник в те далекие времена, когда еще в бывшем СССР довелось увидеть бергмановские фильмы "Земляничная поляна" и "Осенняя соната". С тех пор хотелось обязательно посмотреть и другие его фильмы, но преуспел в том, к сожалению, не много.

В Нью-Йорке я познакомился с единомышленником - кинорежиссером Славой Цукерманом, автором известных лент "Жидкое небо", "Бедная Лиза" и других. Когда я попросил его назвать три лучших, с его точки зрения, фильма всех времен и народов, он ответил так: "Если бы вы спросили о десяти лучших фильмах, то большинство из них были бы американскими. Но если речь идет о трех... Пожалуй, это "81/2" Феллини, "Иван Грозный" Эйзенштейна и "Персона" Бергмана".

В 1967 году, когда вышла "Персона", Ингмару Бергману было около 50 лет. В этом фильме он впервые снял актрису Лив Ульманн - ту самую, которая ныне возглавляет жюри Каннского кинофестиваля. В прошлом году сама Лив сделала фильм "Неверная" по сценарию своего патрона. Талантливый последователь Бергмана, Лив Ульманн продолжила в фильме поиски нравственной и философской истины, на пути к которой мэтр метался от состояний отчаяния и безысходности до проблеска надежды.

Это, однако, не означает, что сам Бергман эти поиски уже прекратил. Об этом как раз и свидетельствует поставленный им в Королевском театре спектакль "Соната призраков", который с сенсационным успехом прошел в июне в бруклинском "Харви Лихтенштейн Театр" при Бруклинской академии музыки (БАМ).

Лив Ульманн

 

Спектакль подтверждает одну тревожную мысль: самые тяжелые уроки, что дает нам жизнь (и, может быть, единственные, которые мы усваиваем) - это те, чьи последствия мы ощущаем слишком поздно. Наше неуспокоенное и ноющее сознание постоянно пробуждает в нас навязчивое желание снова и снова вернуться к тем поступкам и решениям, которые, увы, уже нельзя сделать заново. В возникающем со временем желании оглянуться на прошлое всегда есть точка отсчета, глядя с которой события прошлого теряют свою динамичность, и сакраментальный и томительный вопрос: "Что, если бы..." - уже не возникает. Прошлое оказывается вне досягаемости, чтобы что-то изменить, и в то же время доступным, чтобы попытаться осмыслить.

"Соната призраков" поставлена Бергманом по пьесе Августа Стринберга. Близость этих двух возвышающихся в шведской культуре фигур очевидна не только в реалистических пьесах с их жестокими психологическими сражениями, но также и в пьесах-снах, где образы сконцентрированы, а чувства предстают в чистом виде. Такой и является "Соната призраков".

В этой фантасмагории о всеобщем разложении и тотальной лжи почти физически ощущается запах гниющей плоти. Но даже если кто-то и вздрогнет от отвращения, он не отвернется от происходящего на сцене, потому что персонажи пьесы - одновременно удивительно живые и окоченевшие, бурные и пылкие и в тоже время рационалистичные в своем поведении. Трудно себе представить, как отвратительные жизненные реалии, заполнившие сцену в таком огромном количестве, можно показать такими захватывающе притягательными.

Понимание этого приходит в тот момент, когда в первой же сцене спектакля молодой студент (Йонас Мальмсё) встречается в одном из аристократических кварталов Стокгольма со злобным, прикованным к инвалидному креслу стариком по имени Хаммел (Ян Мальмсё. Он давно сотрудничает с Бергманом в кино, но впервые - на сцене).

Студент в порыве откровенности рассказывает старику о своем в принципе ординарном желании: жить в одном из таких домов, иметь средний доход, молодую жену и детей. Старик, которому, как он говорит, необходимо человеческое тепло, просит студента подержать его за руку. Молодой человек неохотно это делает, ощущая на ладони Хаммела пропитанную кровью повязку, и в тот же момент старик притягивает его к себе с такой невероятной силой, которая, кажется, исходит от нечеловеческого существа. Ассоциация прозрачна: подобный образ нередко возникает в ночных кошмарах и фильмах ужасов, когда рука появляется из могилы, или когда труп оживает для того, чтобы отстаивать свои права.

Во время разговора выясняется, что студент - так называемый "воскресный ребенок", то есть родившийся в воскресенье, а, в соответствии со шведским поверьем, такой человек является провидцем. Это очень заинтересовывает старика, и он придумывает план, по которому они оба появляются на странном ужине в доме некоего Полковника (Пер Мурберг) и его жены по имени Мумия (замечательная актриса Гуннел Линдблом), где присутствуют и другие персонажи, так или иначе связанные с семьей хозяев. Во второй сцене - "ужине призраков" - проходящей под зловещий бой часов, Хаммел безжалостно раскрывает прошлые грехи и преступления присутствующих на этом играющем со смертью рауте сюрреалистических фигур. Каждая из них имеет отвратительную собственную тайну, а когда она раскрывается, то, что казалось привлекательным на расстоянии, предстает вблизи сплошной непристойностью. Элегантная леди в черном поднимает свою вуаль, и мы видим на ее щеке огромную отвратительную бородавку. Ее любовник - ухоженный аристократический мужчина, но из его рта как будто выполз кровеносный сосуд. Здесь же старуха - жалкое кокетничающее существо с неестественно огромным ухом красного цвета, которая, как выясняется, много лет тому назад была невестой Хаммела. Мумия с ее воспаленной кожей на голове, едва прикрытой клочьями седых волос, и одетая в какой-то розовый саван из кружев, своими движениями и голосом подражающая попугаю, - это та молодая прекрасная женщина, скульптурный портрет которой с самого начала стоит в углу сцены. Группу отвратительных созданий завершают двое серых унылых слуг, вызывающих в памяти гойевские изображения обезъяноподобных аристократов, разъедаемых тщеславием. Одним из обманов оказывается и легенда о происхождении самого Полковника. Мумия, его жена, выпархивая из кладовки, где она обычно обитает, разоблачает и Хаммела. При этом становится ясно, что у каждого из присутствующих призраков есть повод желать ему смерти, и свое желание они осуществляют, общими усилиями набрасывая на него петлю.

Тем временем студент влюбляется в прекрасную девушку (Элин Клинга), которая, возможно, является дочерью Полковника. Но когда она открывает свои глаза, мы видим (да возможно ли это?!) только пустые глазницы. Девушка похожа на мраморную статую своей матери. В третьей - финальной - сложной мистической сцене студент теперь уже необратимо отравлен зловещей атмосферой этого дома, из которого ему, понятно, уже никогда не удастся сбежать. Между тем он обнаруживает на теле девушки страшные шрамы и начинает понимать, что она - неизлечимо больное существо. Открывшаяся ужасная правда приводит студента в ужас, и перенести это девушка не может - она погибает. Сцену ее смерти в финале спектакля актриса Элин Клинга играет с поразительной силой: ее грациозные балетные движения вдруг превращаются в тик и спазмы, и она падает замертво.

Заметим, что и все другие действующие лица наделены определенным характерным движением, близким к танцу: отрывистые, птицеподобные ужимки Мумии, зловеще семенящая походка старика Хаммела на костылях, подобострастная походка вихляющей задом старухи - невесты, неуклюжий дергающийся танец мертвой молочницы (ее роль исполняет хореограф спектакля Вирпи Пахкинен).

В этой версии постановки Бергман экспериментирует и с музыкой, хотя раньше он от нее отказывался. Правда, он использует не бетховенскую сонату, как указано у Стриндберга, а композицию для струнных, ударных и челесты Белы Бартока, которая помогает создать единую интонацию постановки.

Ингмар Бергман за работой.

 

Пьеса, как ясно из сказанного, состоит из трех сцен, действие которых движется в прямом и переносном смысле от внешнего к внутреннему. Сцена представляет собой как бы рамку, затянутую черной драпировкой, создающей гнетущую атмосферу. Через эту драпировку действующие лица проникают на сцену и покидают ее, на ее боковые стороны в виде размытой картины проецируются то фасады богатых домов, то интерьер роскошных респектабельных буржуазных апартаментов начала ХХ века. Время, эпоха отражаются лишь в костюмах; декорации предельно упрощены: 6 стульев, ящик с полузасохшими гиацинтами, стоячие старинные часы, статуя молодой Мумии. Вот, пожалуй, и все.

Все компоненты спектакля создают обстановку, которая одновременно и не от мира сего, и абсолютно реальна. Свето-цветовая палитра смещается по мере продвижения к концу спектакля от черноты к серости городских улиц и сверкающим тонам интерьера дома Полковника. Каждая деталь несет огромную смысловую нагрузку: от света, отраженного блестящими предметами, до состояния гиацинтов в цветочном ящике. Многие "молчаливые" детали не обозначены у Стриндберга: служанка, опорожняющая ведро с экскрементами; ласкающая статую и оставляющая на ней следы кровоточащая (от псориаза?) рука Хаммела и другие, похожие на крупные планы в кино.

Вот такая история.

В четвертый раз Ингмар Бергман возвращается к пьесе Стриндберга в попытке проникнуть в ее тайну. Впервые он поставил ее в 1941 году в любительском театре, когда режиссеру было 23 года. С тех пор он не прекращал попыток снять с героев шелуху, вывернуть их наизнанку и заставить нас увидеть то, чего ни видеть, ни знать не хочется - ложь, в которую составной частью входит также и желание забыть о смерти. И.Бергман делает это вещественно, очень жестко в процессе, который равно касается и действующих лиц, и тех, кто смотрит пьесу. Бергмановскую интонацию спектакля можно охарактеризовать как лирическую драму, пронизанную гротеском с изрядной дозой черного юмора.

Может показаться, что процесс воссоздания на сцене в связном виде действий призраков, или, если хотите, последовательных сновидений, для режиссера очень легок. Бергман, сам "воскресный ребенок" (важная деталь в таких его фильмах, как "Фанни и Александр", "Воскресные дети"), понимает, что достижение убедительного состояния сновидения на сцене не имеет ничего общего с всевозможными эффектами. Все, что нужно делать, это проникать все глубже в безжалостную неумолимую логику и наполнять ее эмоционально заряженным сюрреализмом.

А. Стриндберг написал "Сонату призраков" в 1907 году, когда у него уже появились симптомы рака желудка, который убьет его через пять лет. Он также испытывал страдания от псориаза, преследовавшего его всю жизнь. Стриндберг говорил, что он написал пьесу кровоточащими руками. Неудивительно поэтому, что "Соната призраков" представляет мир как что-то похожее на склеп, населенный вампирами. В конце концов, утверждает Стриндберг, ад - это то, чем является жизнь на земле - самопожирающим себя миром. Попав в руки Бергмана, стриндберговские призраки стали как нельзя более живыми и ощутимыми.

Эрланд Джозефсон

 

Какова же сверхзадача И.Бергмана в этом спектакле? Ее достаточно точно сформулировал артист Йонас Мальмсё, сын Яна Мальмсё-Хаммела,играющий роль студента: "Если у вас есть страшные тайны, которые разъедают вас, возможно, вы нуждаетесь в ком-то, кто может выпустить их наружу, чтобы освободить вас и заставить бороться с вашими страхами. Быть может, в этом ваше спасение". Известный бергмановский актер - Эрланд Джозефсон, он был в роли Автора в фильме Лив Ульманн "Неверная". Джозефсон играл в "Сонате призраков", но, к сожалению, не смог участвовать в нью-йоркских гастролях из-за недавней операции. Он однажды совершенно серьезно сказал, что как-то встретил в Королевском театре призрак самого Стриндберга. "Никто не был бы более счастлив, чем я, если бы это было правдой, - продолжал Й.Мальмсё. - Мне нравится сама идея привидений: это значит, что когда все закончится, мы не исчезнем бесследно".

С 1988 года БАМ - единственное пристанище для Королевского театра в США. Здесь уже шли несколько его спектаклей: "Гамлет", "Зимняя сказка", "Мадам де Сад". Ингмар Бергман часто приезжал с театром в Бруклин, и каждый раз его спектакли становились украшением нью-йоркского театрального сезона. В 1995 году в БАМ состоялся фестиваль Бергмана. Нынешнее появление Королевского театра в Бруклине - уже девятое. Спектаклем "Соната призраков" в очень уютном театре "Харви", как будто специально предназначенном для постановок такого рода, закончился весенний музыкально-театральный сезон в БАМ. Любители театра приехали в Бруклин со всего Нью-Йорка, и не только; билеты были распроданы еще зимой. И не напрасно: они провели здесь памятный театральный вечер, который запомнится надолго.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 15(274) 17 июля 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]