Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 15(274) 17 июля 2001 г.

Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

МОСКОВСКИЕ ВЕСЕННИЕ ДОЖДИ

Все оказалось просто. Сколько раз я представляла за семь лет разлуки свой приезд в Москву, с какой тревогой, даже с робостью готовилась к нему. А все оказалось так просто. Десятичасовой перелет в забитом до отказа аэрофлотовском аэробусе был весьма утомительным. От духоты и усталости плакали дети. Многие мамы, видно, работающие в Америке, везли своих чад к бабушкам в Россию. От детского плача, от перепада времени, от ожидания встречи с родным городом уснуть так и не удалось.

Вот самолет (надо сказать, весьма ощутимо) стукнулся о московскую землю. Вот и знакомое Шереметьево. Пограничник берет мой паспорт, смотрит на фото и мое лицо. И все. Я уже могу идти за своим багажом. Тут к месту будет сказать, что все служащие аэропорта, если и не улыбчивы, как наши американцы, то вполне вежливы. Я не увидела на их лицах прежнего выражения какой-то неискоренимой вражды к людям, своим или чужим, которые могут ездить по разным странам. Зарубежные вояжи стали делом привычным, обыденным. Как во всех концах мира. Как у людей.

Меня встречает давний приятель, профессор, биолог. Мы садимся в его старые-престарые "жигули" и катим в страну Московию. Вот они, березки, о которых вспоминают в дальнем далеке кто с грустью, а кто и с негодованием. Никуда не денешься - символ кому любимой, а кому и клятой России.

Перед моим приездом долго стояла здесь непривычная для весенней поры жара, а для меня Родина приготовила майские холода, дожди да порывистые ветры. И так - все три недели. Я не роптала, отогреюсь в Америке. Эти весенние прохладные дожди сразу отбросили меня назад, в мои командировки по воронежским, тамбовским, курским краям. Почему-то чаще именно в непогоду приходилось скитаться по российским просторам.

Но сейчас меня ждала Москва, действительно обновленная (слухи не оказались ложными), изменившаяся, иной раз даже трудно узнаваемая.

Еду в автобусе по Проспекту Мира, такому знакомому (много лет жила возле Звездного Бульвара). Новые дома, новые магазины, вывески. Ничего не узнаю. Вдруг где-то в глубине мелькнули низенькие зеленоватые строения. Ба, да это ж Рижский вокзал! Сколько раз с семьей отправлялись с него в любимую Юрмалу с ее тихими улочками, опять же моросящими дождями, с ее особым уютом, который так умиротворял после московской сутолоки. И по возвращении долго еще сохранялось ощущение целительного покоя, запаха сосен, цветущего жасмина, нежного прикосновения белого песка к босым ногам...

Все это напомнил мне Рижский вокзал, неожиданно мелькнувший за окном троллейбуса, как привет из прошлого.

Дождь не особо мешал прогулкам по Москве. Если он начинал особенно докучать, можно было забежать в кафе, выпить горячего кофе или чая с булочкой, с пирожным. То, что раньше было опостылевшим общепитом с его скудным, да частенько и не свежим ассортиментом, с грубыми продавщицами в засаленных халатах, плохо вымытой посудой, сейчас превратилось в довольно приятные заведения. Мелькают непривычные названия: "Русское бистро", "Трактир "Ёлки-палки", "Русская кулебяка", "Прощай, грусть-тоска". Господи, да уж не сплю ли я? Неужто такое возможно? Где ты, Гиляровский?

Оказывается, как много значит название кафе, ресторана да просто, выражаясь старомодным языком, обычной забегаловки. Они могут и манить к себе и отталкивать, как, например, какая-нибудь столовая номер семнадцать.

Никогда не забуду, как однажды - я работала тогда в "Литературной газете" - ко мне в кабинет стремительно влетел наш собкор по Нечерноземью Саша Никитин, экспансивный такой человек, и сходу закричал:

- Ты понимаешь, приезжаю я в Вологду, останавливаюсь в гостинице, спускаюсь в лучший ресторан города. Злая на весь божий свет официантка швыряет меню и тут же предупреждает: этого нет, того тоже нет, грохает на стол жирные ножи и вилки. Ем пережаренные котлеты. Приезжаю в Тулу, все повторяется по одному и тому же сценарию. И в Ярославле, и в Калуге, и в Костроме - то же самое! Ну, хоть бы какое разнообразие.

Саша, я могу к твоему списку добавить Воронеж, Пензу, Саратов, Тамбов, Орел. Это, как ты понимаешь, для разнообразия.

Да, друзья мои и коллеги, досыта наелись мы тех котлет с непонятным содержимым в достопамятные советские времена. Слово "социализм" прочно ассоциировалось со словом "дефицит". Но, похоже, все это уже кануло в Лету. А ведь думали, что люди будут вечно стоять в очередях за сахаром, сливочным маслом, водкой, чулками и носками, стиральными порошками, детскими пеленками, сапогами, китайскими термосами, расписанными малиновыми бабочками...

И вот оно передо мной, московское изобилие. Мясные деликатесы рекламируют наперебой разные комбинаты: Останкинский, Микояновский, Черкизовский. Овощи, фрукты плоть до экзотического авокадо. Ешь - не хочу! Но потом начинаешь приглядываться и видишь старушку, которая долго рассматривает все эти соблазнительные вещи и... покупает один лимон или один свежий, в пупырышках, огурец.

Цены-то кусаются, да еще как! На многие продукты, в частности, мясные, они уж приблизились к американским. При этом пенсии, в основном, 30 долларов, а не 500, как наш SSI. Вот и остается пенсионерам только смотреть на вкусные вещи и довольствоваться хлебом, молоком да манной кашкой.

А потом я не раз видела, как пожилые москвички, пугливо оглядываясь по сторонам, роются в мусорных баках. Не опустившиеся на дно жизни бомжи и пьяницы, а приличного вида женщины. Это прямо в сердце ударило. В не очень-то сытые прошлые времена такого все же не было. Страшно видеть эти картины на фоне нынешнего изобилия.

Все москвичи сейчас прямо-таки забаррикадировались от воров-грабителей дверями-сейфами с такими сложными замками, что и сами-то их с трудом открывают. Намучилась и я с замком в квартире, где поселилась. Всякий раз меня выручала соседка Маргарита Вильгельмовна, интеллигентная старая дама. В благодарность за ее услуги я купила ей коробку бабаевских шоколадных конфет. Она прижала их к сердцу и сквозь слезы сказала:

- Я теперь целый месяц позволю себе чай с конфетами пить.

И чем больше я узнавала о жизни моих друзей и знакомых, тем больнее было видеть и новые дома, и рестораны, и шикарные магазины для избранных. Вот уж поистине город контрастов, как говаривали когда-то наши журналисты-международники типа Зорина и Боровика, имея в виду, конечно же, капиталистические контрасты. На то, чтобы создать контрасты в России, понадобилось всего-навсего с десяток лет.

Линия разреза общества на бедных и богатых произошла прямо на глазах. Известный (и талантливый!) писатель прозябает если не в нищете, то уж в полунищете. Да, он стар, он болен, он не сумел приспособиться, как любят говорить сейчас в России, к новым условиям. А как он должен был приспосабливаться? Начать сочинять бойкие детективы, слезливые любовные истории? У каждого в творчестве своя стезя, своя судьба. Сейчас ему просто не хватает денег на лекарства, цены на которые растут непомерно.

А вот совсем другая история. Им по пятьдесят с большим хвостиком. Он инженер, она неудачливая журналистка, несколько раз менявшая профессию. Хваталась то за одно, то за другое и все без особых результатов. Как только начались сумасшедшие гайдаровские реформы, они стали ездить в Польшу, в Китай. Что-то покупали и что-то продавали. Теперь эта чета превратилась в "новых русских". Да самых "крутых", как тут говорят! У них три огромных дома с бассейнами, зимними садами чуть ли не на окраине Москвы. Дочь выдали за бельгийца, закатили королевскую свадьбу. Бедный бельгиец, сын скромных чиновников из Брюсселя, говорят, чуть сознание не потерял при виде огромного, увитого живыми цветами свадебного зала, своей невесты в платье стоимостью под 3000 долларов. "Бедная" русская девушка оказалась всего-навсего дочерью миллионеров.

Такие вот сегодняшние российские метаморфозы. А декорацией к ним служат обновленные улицы Москвы. Вся эта красота, это изобилие не для обычных людей, а для тех, кто сумел схватить перо Жар-птицы. Уж какими путями, это другой вопрос.

Молниеносное расслоение общества и есть самая большая трагедия нынешней России. Чем провинились перед государством те, кому сейчас за 60 и за 70? Все сбережения, у кого они были, съела прожорливая инфляция, шоковая терапия. Пожилые люди, которые всю жизнь честно трудились, терпели невзгоды, ждали лучшего будущего, остались ни с чем. У них отняли право на достойное доживание.

Покойный муж оставил мне приличный счет в сбербанке. А я еле-еле успела поставить на его могиле памятник. Остальное превратилось в пыль, в воспоминание. Последняя повесть Иосифа Герасимова, опубликованная уже после его кончины, называлась поистине символически - "Последний грош"...

Молодые реформаторы очень убедительно говорили нам о том, что шоковая терапия - единственный выход, что надо немного потерпеть, а уж потом наступят добрые времена. Их бы устами да мед пить. Сначала большевики кормили страстными речами о счастливом будущем, потом Гайдар с Чубайсом.

А ведь умные люди, в том числе и западные экономисты, говорили о необходимости постепенных реформ, о вреде революционных скачков. Да куда там! Как понеслась русская птица-тройка по ухабам, по бездорожью, только держись. По сей день не может остановиться. А кто сидит в той кибитке? Неужто жулик Чичиков, решивший разбогатеть на купле-продаже мертвых душ, благо народ здесь обдурить и уговорить ничего не стоит? О, бессмертный Гоголь, как далеко ты предвидел беды страны, соединившей в себе накрепко Европу и Азию (вес ее, конечно, тянет в азиатскую сторону), и потому уж который век удивляющую мир своими несообразными поступками. Умом-то Россию и впрямь понять трудно.

...А по улицам спешили хорошо одетые люди. Правда, было такое впечатление, что женщины собрались не на работу, а на вечеринки или в ресторан - высоченные каблуки, длинные юбки с разрезом до... Но тут уж надо знать российский менталитет: кровь из носу, а одежду модную приобретем. Сэкономим на еде, еще на чем-нибудь, но в грязь лицом не ударим. Все оттуда, из времени всеобщего дефицита, когда простые джинсы считались немыслимой роскошью, идет это. Одна девушка приехала из Америки в маленький российский городок. Одета по-дорожному: брюки, свитер. Мать ужаснулась: "Мне стыдно тебя людям показать. Надо срочно купить приличную одежду"...

На станции Кропоткинская выхожу из метро. Ну, как не заглянуть в Храм Христа Спасителя, о котором столько шумели-спорили - строить или не строить? Да, помпезно, величественно, огромно. Вспоминаю знаменитые соборы, которые довелось увидеть - Святого Павла в Лондоне, Святого Стефана в Вене, Святого Матьяша в Будапеште, парижский Нотр-Дам, соборы Милана, Кельна. И сравнение, конечно, не в пользу московского гиганта. У тех - удивительная гармоничность, яркий отблеск таланта зодчих. Архитектор Тон не был гением. Но поскольку имперское величие нынче в чести, то, значит, как раз Тон и пригодился, пришелся ко времени.

Захожу внутрь. Поет хор. Изумительная акустика, полифония. Кажется, что пение исходит из каждого угла. Много иностранцев, как же не поглазеть на московское разрекламированное чудо! Бабушки ищут остатки еды в мусорных баках, а тут эдакое величие да благолепие. В данном случае гигантизм Тона сомкнулся с истинно советским снобизмом - знай наших! У нас все самое что ни на есть самое!

Двое рослых молодцов тридцатилетнего возраста, скорее похожих на артистов, чем на священнослужителей, начали всех присутствующих окроплять "святой водой". Двигались они, как на сцене, проворно, даже лихо размахивая кисточками, пробегая от одной группы людей к другой. И тень улыбок блуждала по их свежим лицам.

Вышла на улицу с ощущением, что побывала в каком-то необычном театре-музее, а не в храме. Ведь храм - это что-то интимное, где человек хочет побыть наедине с Богом. Куда лучше пойти для этого в маленькую церквушку, благо, что теперь в Москве их предостаточно.

Шел тихий дождь, женщины несли в руках букетики ландышей, и аромат их, такой пронзительно родной, отдавался в душе невыразимой печалью. Не только сам город, но, наверное, и люди стали другими. Меняются времена, меняются моды, взгляды, привязанности...

Приятельница назначила мне свидание у памятника Георгию Победоносцу. "А где он? Как я его найду?" - "У любого спроси, все его знают. Это на Манежной площади".

Манежная и впрямь хороша. Прекрасный дизайн, много цветов, зелени. Однако памятника вначале не вижу. Спрашиваю одного - не знает. И другой пожимает плечами. Наконец, я увидела это творение знаменитого Церетели. На опрокинутой половине земного шара кто-то поднял копье на некое животное. Странный какой-то Георгий Победоносец, явно не русский его вариант. Да мало ли, всяк художник волен творить по-своему.

Подруга опаздывала. Хожу, публику разглядываю. Многие потягивают из бутылок пиво, его теперь - море разливанное, любых сортов и марок, мужикам не надо стоять в очередях у пивных бочек. Проворные бабенки тут же, чуть не из рук, выхватывают пустые бутылки и опускают их в объемистые сумки. Видно, тут у них налажен целый промысел.

Сажусь возле двух пареньков лет по 17-ти, наслаждающихся тем же напитком. Во мне просыпается журналистское любопытство.

- Ребята, а кому этот памятник поставили?

- Как кому? - поворачивается белобрысый, вихрастый, с веснушками на носу. - Разве вы не видите? Петру Первому, конечно. Правда, Петь?

Петя вглядывается в монумент, как будто впервые его увидел, и неопределенно протягивает:

- Кажись, он самый и есть.

Это становится интересно. Второе интервью оказалось более успешным.

- Это Георгий Победоносец, - сказала курносенькая девушка с рыжими распущенными по самый пояс волосами, - он и на гербе нашего города изображен. А вы приезжая?

Да. Теперь уж, можно сказать, и приезжая.

Походили с подругой по площади, посмотрели на таинственную речку Неглинку. Текла она себе под землей множество лет, а теперь ее в этом месте вскрыли, и течет она меж каменных берегов. А неутомимый Церетели и тут наставил своих царевичей да лебедей. Их бы куда-нибудь в подмосковный обычный парк. Здесь они выглядят лишними. Недаром их в печати лупили.

Прошли к Красной площади. У здания исторического музея навстречу встал громадный Жуков на громадном коне. Соцреализм в его классическом виде. Так и повеяло далекими пятидесятыми годами.

Такая вот она, Москва, вся разная, эклектичная. Но этот город всегда был пестрым, несколько неряшливым и по-своему уютным, созданным для шумной, немного бесшабашной жизни. Потемнеют от дождей и снегов свежие скульптуры, не так будут бросаться в глаза. Влюбленные станут назначать встречи на Манеже, у Георгия. Бегают вокруг, гомонят дети, они вырастают в новых архитектурных пейзажах, привыкают к ним. Ведь это их Родина.

Контрасты богатства и бедности встречаются даже на кладбищах. Пожалуй, там-то они больше бросаются в глаза. Еду к маме на Хованское кладбище. Калужское шоссе, памятный поворот налево. Но что такое? Раньше тут были какие-то полузаброшенные деревушки. Теперь тянутся улицы двух, трехэтажных домов тех, кто "приспособился" к новой ситуации.

Вот хоронят рядовые, так сказать, москвичи своего родственника. Скромный гроб, правда, уже без намозолившей некогда глаза кумачовой обивки с оборочками. А вот появилась необычная процессия. Человек двадцать молодых людей спортивного вида. Все в черном от рубашек до носков и ботинок. Идут деловито, без привычной скорби, будто свершают какое-то очередное дело. Из огромного лимузина выплывает черный лакированный гроб с вензелями-гербами. Следом выносят большущие венки из живых роз и белых лилий. Королевские похороны!

- Что это за люди? - спрашиваю проходившую мимо пожилую женщину.

- Ты что, разве не видишь? Бандиты своего хоронят.

Sorry, видеть вот так близко, живьем новых русских бандитов еще не приходилось. Впредь будем знать, как они выглядят. А я-то по наивности вначале их приняла за самых крутых бизнесменов.

Один богач похоронил тут, на Хованском, свою жену. Так он заасфальтировал разбитые дороги окрест, отгрохал каменную часовню. Это уж польза людям, что приезжают сюда навещать покойных.

Однажды утром выхожу из дома в Лаврушинском переулке, где ночевала у очередной подруги, и думаю: а не зайти ли в отреставрированную Третьяковку? Ведь это же рядом. Наконец-то из-за плотных облаков выглянуло солнце, засияли золотом купола церкви, мимо которой я проходила.

В галерее с утра не многолюдно, и я без сутолоки насладилась давно любимыми картинами. Теперь они не теснятся одна к другой. Теперь им просторно в больших залах. И я посмотрела на них другими глазами.

Приезжая раньше в какой-нибудь областной город, я непременно выкраивала время для музеев. Ярославль, Саратов, Пенза, Тверь - сколько радости доставляли тамошние картинные галереи. После тяжелых журналистских расследований, поездок в дальние деревни по разбитым дорогам это было отдохновение, глоток свежего воздуха, маленький праздник.

Помню небольшой музей на уютной зеленой улице в Полтаве. Там есть портрет Натальи Николаевны Пушкиной работы неизвестного художника. Она давно уже была замужем за Ланским, но художник написал портрет именно вдовы поэта. Тонкое, уже поблекшее лицо, глаза, полные неизбывной печали. Было в этом лице что-то от Богородицы, как писали ее русские иконописцы...

В Америке, столь богатой живописными собраниями, я сполна насладилась за семь лет произведениями и старых мастеров, и импрессионистов. Можно сказать, они скрасили мне первые трудные годы. Искусство едино и вечно. Оно утешает, излечивает, дает силы.

Каждый художник свободно расположился в "своем" зале Третьяковской галереи. Зал Боровиковского, Тропинина, Кипренского, Брюллова. В зале Крамского смотрят на вас суровые лики Некрасова, Салтыкова-Щедрина, Льва Толстого, Тараса Шевченко.

Какая огромная и яркая панорама российской жизни! Все эти кружевницы и пряхи, женщины - пахари и жницы, крестьянские дети, бегущие от грозы, мать у гроба своего ребенка - "Неутешное горе". Грозная боярыня Морозова, казненные стрельцы, малявинские бабы в алом вихре, кустодиевские купчихи в павловских ярких платках. Какие лица, какие типы - страдающие, грозные, неистовые, хитрые...

А вот и Левитан. Как давно мы с ним не виделись. И зазвенели весенние ручьи, зашелестели золотом осенние березовые рощи, заструился свет над Волгой-рекой. Надо же было придумать такое емкое, такое точное название картины - "Над вечным покоем"...

Спокойно миновала шишкинские дубравы, постояла около саврасовских грачей - светло и грустно. А Куинджи требует большего времени. Таинственность и глубина этих украинских пейзажей без любования и прикрас - смелая, самобытная кисть.

Под самым потолком, словно в небесах, сидит врубелевский демон. Этот зал особенный. Здесь стоит рояль. На том самом месте, где стоял он во времена Третьякова, хозяина. Его жена была отличной пианисткой. На ее вечерах бывали Танеев, Рубинштейн. И сейчас тут, по примеру музея изящных искусств имени Пушкина, тоже начали устраивать концерты. Хорошо слушать музыку среди творений Врубеля с его свободным почерком, демоническим волшебством.

Увы, мне надо спешить дальше - время все сжимается. Спасибо тебе, Третьяковка. Душа моя отошла, отогрелась, даже воспарила. Если говорят о значимости русской литературы, то и живопись - не последняя, нет.

Иду дальше, иду, шагаю по Москве. Столешников переулок. Где-то тут стояла в наши молодые годы старая гостиница "Урал". В ней размещала "Комсомольская правда" своих собственных корреспондентов в те памятные 60-ые годы. Собирались в самом просторном номере. Надо было за неделю, пока шло наше годичное совещание, наговориться досыта, наспориться, зарядиться. Нас было тридцать шесть или семь мужчин и четыре женщины. Наивное романтическое время надежд и упований.

Горит свечи огарочек, звенит недальний бой,
Налей, дружок, по чарочке, по нашей фронтовой...

Гера Алексеев, Ким Костенко, Илья Хуцишвили, Володя Логвинов... Многих уж нет в живых. Нет в помине и нашего родного "Урала". Теперь тут какой-то шикарный ресторан. А на улице перед ним стоят столики, покрытые гжельской глазурью. Все старое сметено ураганом московской перестройки. Столешников теперь пешеходная улица, гуляй, заходи в магазины. Вот знакомые "Меха". Ох-хо-хо, шубки-то в заоблачной цене. А "Восточные сладости" сохранились почти в прежнем варианте, правда, несколько улучшенном. Теперь тут огромный выбор. Бери что хочешь: кос-халву, шербет, киевскую помадку...

Пора, пора, наконец, зайти в родную "Литературку". Сколько можно оттягивать! Несколько лет меня мучил один и тот же сон. Приезжаю я в Москву, спешу в редакцию, но что-то меня задерживает, мешает. Наконец, вот она, заветная дверь. Открываю ее, но все почему-то проходят мимо меня, не узнавая, или не желая узнавать. Люди, выдавливаю из себя какой-то сиплый голос, это же я, ваша сотрудница. Но все напрасно... Пробуждение после таких сновидений ужасно. Ты еще жив, и тебя как бы уже нет...

Вот она, заветная дверь. Но что это? Раньше тут была большая и гордая вывеска "Литературная газета". Теперь название нашей некогда гремевшей на весь Советский Союз "ЛГ" скромненько притулилось среди других - "Культура", "Московская правда" и что-то еще. Да, былая слава "Литературки" миновала. Не повезло ей в новые времена. Еще в мою бытность хотел ее приобрести нынешний миллиардер Михаил Ходорковский да почему-то не сделал этого. И другие сильные мира сего прошли мимо.

И теперь она прозябает с маленьким тиражом, с ничтожными заработками сотрудников. Многие ушли в другие издания, где больше платят. Но некоторые остались верны своей газете. Ведь газета - это целый мир, который поглощает тебя целиком. Порвать с ней - это равносильно семейному разводу. Не всем такое под силу.

С волнением толкаю тяжелую дверь. Неужели пройдут мимо, как в моих кошмарных снах, не узнают? Какое там! Сразу же кто-то кидается на шею. Любочка из библиотеки!

- Я помню, как вы нам рассказывали о командировках в Молдавию, в Литву, в Венгрию, в Швецию.

Прошла по кабинетам. Мало, мало старых коллег. А те, кого встретила, искренне мне рады. Женщины, конечно, всплакнули, не без того. Что ж, спасибо, мои дорогие, вы изгнали мой тяжкий сон из уголков памяти. Реальность восстановлена.

Москвичи сейчас любят говорить: наш город очень динамичен. Да, идет большое строительство. Но наиболее ярко динамичность эта проявляется в торговле. В стране, где бабки с пучками зеленого лука прятались от милиционеров, где все, что проходило мимо магазинов, считалось спекуляцией, теперь торгуй чем угодно.

Москву можно назвать одним большим базаром. Тут она явно качнулась в сторону Востока, ибо ни в одном крупном западном городе не торгуют чем попало на каждой улице, в каждом закоулке, можно сказать, в каждой щелке, куда только можно приткнуться. У входа в любую станцию метро торгуют книгами, цветами, постельным бельем, хрусталем, вениками, зубной пастой, янтарными бусами, галстуками.

Что совсем удивительно, идет бойкая торговля всем этим добром даже внутри больших зданий. Прихожу в одно издательство на Новом Арбате (бывший Калининский проспект). Когда-то это многоэтажное здание принадлежало одному министерству, а теперь тут разместились многочисленные офисы. Лифт почему-то останавливается не на всех этажах, зато повсюду раскинуты лотки. Опять - одежда, обувь, кольца-браслеты. Когда-то был большой спрос и жалкие предложения. Теперь же все наоборот.

Все квартиры, в которых я побывала, не ремонтировались лет эдак по пятнадцать, а то и больше. А уж подъезды, коридоры с таким амбре... Вот она, грустная реальность московского фасада, местами и впрямь весьма импозантного.

Во всех семьях обсуждают предстоящее солидное повышение цен на жилищно-коммунальные услуги. Работающие супруги-пенсионеры сказали: "Два наших заработка и две пенсии будут уходить на оплату квартиры, электричества, газа, воды и не очень обильное питание. Остальное? Ну, вся надежда на дочку, она у нас в банке работает. Путешествия? О чем ты говоришь? Какая Италия? Это не для нас..."

Одна знакомая, одинокая женщина весь год копит деньги, отказывая себе в насущных вещах, чтобы летом съездить за границу. "Только этим и живу, иначе от всего, что у нас происходит, подохнуть можно..."

Про Путина стараются не говорить. Политикой вообще сыты по горло. Надежды на лучшее развеялись в прах.

В последний день дождь лил уже без перерыва, как бы заштриховывая серой сеткой все, что я увидела здесь за эти майские дни.

Прощайте, дорогие мои москвичи. Что, в самом деле сказать вам на прощанье? Разошлись наши пути-дороги. У вас свои проблемы, а у нас - свои.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 15(274) 17 июля 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]