Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(273) 3 июля 2001 г.

Яков ЛИПКОВИЧ (Кливленд)

КАК МАЛО МЫ ЗНАЕМ...

Вадим Фролов.

 

Как мы мало знаем друг о друге! Ну что я знал, например, о Вадиме Фролове, с которым четыре года встречался чуть ли не каждый день в университете... а потом в разных редакциях... потом в Доме писателя... потом в нашем писательском ресторане... да мало ли где мы встречались?.. Были у нас и общие друзья и общие враги, как среди писателей, так и среди партайгеноссен. Боже, что я знал о Вадиме? Что умный и добрый человек... автор, как говорили, хорошей и честной детской повести "Что к чему...", которую я собирался прочесть, но так и не прочел. Помню, что еще фильм был поставлен по ней, который я так и не удосужился посмотреть...

Мало что сказал мне и справочник "Ленинградские писатели-фронтовики", в котором я шел на букву "Л", он на "Ф". То, что он там написал о себе, мог написать любой, в ком жил страх перед недреманным оком партии.

"Я могу считать себя, - писал он, - ровесником Октябрьской революции. И вся моя биография тесно связана с жизнью моей страны - вместе с ней я делил и радость, и горе, вместе с ней переживал тяготы и праздновал победы..."

Строки, от которых слипаются глаза и хочется быстрее перевернуть страницу...

Но не будем спешить. Прежде всего, я опешил, узнав, что мама Вадима - еврейка. У него, такого русского-перерусского, мать - еврейка! Да к тому же еще бывшая эсерка, приятельница, ни больше, ни меньше, как ходили слухи, самой Фанни Каплан. Отец же Вадима, Иван Калюжный, возглавлял после Февральской революции в Нижнем Новгороде губернский комитет эсеров. Но не долго он там позаседал. Как только большевики прижали крестьян продразверсткой, он, не долго думая, возглавил в Поволжье одно из самых мощных крестьянских восстаний. Кстати, в нем, по рассказам моей жены, участвовал с вилами в руках и ее отец, Иван Арсеньевич Сокунов, в будущем один из финансовых начальников в администрации оккупационных войск в поверженной Германии. Как ему удалось скрыть от органов свое участие в знаменитом "вилочном восстании", один аллах знает!

Калюжный же после подавления крестьянских мятежей был большевиками взят в плен и как "злейший враг народа" приговорен к расстрелу. К счастью, ему, с помощью тех же крестьян в красноармейской форме, удалось бежать из тюрьмы и пристать к восставшим чехословакам. Вместе с чешским легионом он и покинул страну. В Праге Калюжный стал себе и прочим не удивление художником-карикатуристом последних страниц газет. Умер он за несколько лет до войны. Доживи он до победного 45-го года, когда наши войска (включая автора этой статьи) "освободили" Прагу, не миновать бы ему обычной сталинской разверстки...

В отличие от мужа, мама Вадима, Розалия Моисеевна Рабинович, при всей своей ненависти к большевикам, приняла в данных условиях единственное правильное решение: не высовываться и поставить сына на ноги. Не оставляла ее и мысль, чтобы всюду, куда бы не забросила ее судьба, приносить людям, какие бы они ни были, пользу. Работала и акушеркой, и педагогом, и экскурсоводом, причем, в порядке исключения, не в глуши, а в Петропавловской крепости, где когда-то сидела сама. Чтобы Вадим раз и навсегда запомнил, что такое тюрьма, она однажды на целый час заперла его в "своей" камере, а сама продолжала вести экскурсию...

Но вот пришло время, и Вадим узнал нечто большее из жизни не только отца и матери, но и их родителей. О том же, что произошло с дедушкой и бабушкой по отцу, знала вся Россия. И не только Россия...

Они, как потом и их дети, были революционерами. Но из тех, кто хотел разбудить народ сперва словами правды, а затем одиночными выстрелами в наиболее одиозных царских чиновников.

Их имена я знал еще до знакомства с родословной Вадима, роясь в архивах и собирая по крупицам факты из жизни одного из самых загадочных народников - Дмитрия Лизогуба, ставшего прототипом двух героев Л.Н.Толстого - Крыльцова из "Воскресения" и Светлогуба из "Божеского и человеческого".1 Там же в этих бумагах я то и дело встречал имена Н.С.Смирницкой, И.В.Калюжного и М.В.Калюжной, как потом оказалось, бабушки, дедушки и дедушкиной сестры, то есть ближайших родственников Вадима, судимых по процессу 17-ти народовольцев и обвиняемых в покушении на царя Александра III...

И вот что произошло с ними дальше. В женской политической тюрьме на Усть-Каре сидела осужденная на пожизненное заключение народоволка Е.Ковальская. Однажды Усть-Кару посетил сам генерал-губернатор Приамурья барон Корф. Он прошествовал по тюрьме, заглядывая то в одну камеру, то в другую. На команду "Встать!" заключенные молча и нехотя поднимались. Не поднялась одна Е.Ковальская. Барон приказал ей встать. Она окинула его презрительным взглядом и продолжала сидеть. Разъяренный генерал тут же приказал перевести ее в другую тюрьму с более строгим режимом. Она отказалась идти. Тогда ее завернули в одеяло и пытались вынести. Она упиралась как только могла. В результате ей выкрутили руки и переодели, как писалось в газетах, в присутствии мужчин.

Слух об этом разнесся по всему Приамурью. Возмущению заключенных не было границ. А одна из них - Надежда Сигида - влепила пощечину непосредственному организатору переодевания Ковальской подполковнику Масюкову. Когда об этом доложили барону Корфу, он приказал высечь Надю. И ее высекли ("Знай наших!") в присутствии мужчин. В тот же день Надя скончалась. Врачи записали: от разрыва сердца, хотя 100 ударов розгами вряд ли бы мог выдержать и здоровый мужчина.

В знак протеста начались массовые самоубийства заключенных. Среди покончивших с собою были И.В.Калюжный, Н.С.Смирницкая, М.В.Калюжная и еще несколько человек.

Покончить с собой, чтобы привлечь внимание всех к систематическому унижению и издевательствам в России над заключенными, такого мир еще не ведал.

Очевидно, эту трагическую страницу из жизни близких Вадим знал в малейших подробностях.

И помнил, что высечено на могильной плите на той общей могиле: "Никто же любви больше имать, да кто душу положит за други своя".

Вот что открылось мне, как только я проявил немного любопытства. Остальное я узнал здесь, в Америке, заглянув в писательские справочники и ленинградские (фу ты, теперь петербургские) газеты, которые нет-нет появляются на полках нашей городской библиотеки...

С большим волнением я прочитал статью "Попал в графу" достоин уважения", написанную по рассказам вдовы Вадима - Евгении Исаевны, которую я помнил еще студенткой, учившейся с ним на одном курсе. Тогда на нее многие из наших ребят заглядывались, но она предпочла его, настоящего мужчину, за спиной которого был не только фронт, как у нас, а еще многое-многое другое...

Но начну все-таки с фронта, что сближало нас. В армии Вадим был зенитчиком. "Всего лишь зенитчиком", - услышал я чей-то голос из сороковых годов. Но тот, кто считает, что быть зенитчиком не так страшно, как, к примеру, танкисту или пехотинцу, глубоко ошибается. Ведь именно зенитчикам приходилось первыми встречать вражеские самолеты и первыми гибнуть. В отличие от других, им, зенитчикам, прятаться не положено. И Вадим не прятался, когда на его батарею пикировали "мессера".

Чудом он остался в живых, чтобы сразу же после фронта попасть в разряд неблагонадежных. Он, как потомок видных эсеров, она, как "инвалид 5-й группы" или "пятого пункта", в полной мере познали на себе, каково быть в России гражданином второго, третьего, четвертого и т.д. сорта. Ни он, ни она (и добавлю: ни автор этих строчек) не могли устроиться после окончания университета на работу по специальности. Шли, не глядя, туда, куда принимали. Кем только не работал Вадим, чтобы хоть как-то прокормить семью. Был лаборантом, токарем, грузчиком, счетоводом, матросом на траулере, культработником, воспитателем, учителем, завлитом театра, редактором многотиражки. Нет, не в Ленинграде, где окна Большого дома светились все до единого даже ночью. Уезжали куда-нибудь подальше. Одним из таких районов была Сибирь. Так уж получилось: Вадим с женой осели в Иркутске, а я по соседству - в Улан-Удэ. Мне повезло больше. Редактор нашей "Бурят-Монгольской правды" Иван Мартынович Стегачев, кстати, донской казак и близкий друг тогдашнего первого вольнодумца Валентина Овечкина, как-то увиливал от всех указаний партии по евреям: и на работу принимал и не выгонял. Вадиму же попомнили все: и эсеровское прошлое близких родственников, и мать - еврейку, и жену - еврейку. А "Дело врачей" и вовсе лишило их обоих каких-либо средств к существованию. Спасло их, как и всех нас, то, что великий вождь и учитель своевременно сыграл в ящик, и появилась возможность вернуться в Ленинград.

Там Вадим и написал свою лучшую детскую повесть "Что к чему...". Одно время были только и разговоры о ней. И в самом деле она была первой из советских книг, удостоенная высокой награды - премии Ассоциации изучения ребенка в США. Затем она ярко ожила в пьесе, поставленной Ленинградским театром им. Ленинского комсомола (вот такой титул был у этого театра тогда). Кажется, не было в стране ни одного театра юного зрителя, который бы прошел мимо нее. Мало того, по сценарию повести был поставлен фильм "Мужской разговор", награжденный призом "Серебряная Минерва" на Международном фестивале детских и юношеских фильмов в Венеции. Повесть перевели почти на все европейские языки. И именно тогда за Вадимом закрепилось, на радость одним и на зависть другим, прозвище советского Сэлинджера.

Вот так. Кончаю же я этот очерк горьким признанием: только сейчас, с опозданием почти в 30 лет, я прочел повесть "Что к чему..." И те добрые слова о ней, которые я мог бы сказать Вадиму и не сказал раньше, теперь уже никогда не скажу ему...

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(273) 3 июля 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]