Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(273) 3 июля 2001 г.

Игорь АЛЕНИН (о.Сайпан, США)

СЕКРЕТ (рассказ)

Может быть, еще и наступит день, когда люди разгадают последнюю тайну. Наконец-то не останется ни одного секрета, не о чем будет писать статьи, нечем будет удивить при встрече друга. Наступит долгожданный золотой век человечества.

Не знаю, доживу ли я до этого дня. Надеюсь, что нет. Ведь самым большим секретом для меня остается человек, со всеми его мыслями, догадками, взрослыми и детскими страхами, откровениями. И ни какой-то отвлеченный человек, я сам. Первый секрет у меня появился в шесть лет. Уверен, что секреты у меня были и до этого. Но какие? Это секрет для меня самого.

О первом я до сих пор помню. Секрет появился потому, что пришло его время. Причины его появления мне не ясны и по сей день, хотя, может быть, опытный психолог и мог бы мне помочь. Но что толку? Не приставишь же к себе психолога, чтоб он объяснял мне мои поступки и мысли - ему и свою жизнь нужно жить.

Я не хочу, чтоб у вас сложилось впечатление, будто я был и остаюсь несмышленышем, который путается в своих мыслях, как малыш в развязанных шнурках. Я, конечно, кое-что прекрасно понимаю. Сейчас, например, я понимаю гораздо больше, чем понимал в шесть лет. Но и в шесть лет я понимал немало, уж поверьте на слово.

Свое понимание мира, как и подобает человеку, я черпал из опыта, иногда горького. Например, я точно знал, что существуют два типа луковиц - те, которые едят, и те, которые есть бесполезно. До этого мне пришлось испытать на себе разницу между ними.

Съедобные луковицы мама покупала в магазине. Но как только она уехала в командировку, оставив сына на попечение отца, сын решил, что пришло время начать самому о себе заботиться.

Я принес домой из детского сада луковицу, которая давно привлекла мое внимание. Ее я выкопал из клумбы перед нашим павильоном. Раньше я видел, как аппетитно папа ест лук с борщом, мне нравился хруст сочной луковицы на папиных зубах, мне казалось, что поступая, как взрослый, я потихоньку и сам становлюсь им.

В тот вечер мы с папой сели за ужин, каждый со своей луковицей. Моему родителю и в голову не могло прийти начать расследование, где я раздобыл свою. Он, по обыкновению, был погружен в мысли. Я с гордостью сообщил ему, что сам откопал луковицу на детсадовской клумбе. Папа принял это известие к сведению. Он захрустел первым и стал покрякивать. Я разогнал ложкой капустные водоросли и отправил в рот первую четвертинку лука: "Сейчас и у меня захрустит на зубах, в носу сделается сквозняк, и я буду покрякивать". Не успел я крякнуть и трех раз, как меня начало тошнить. Папа очень удивился, бросил свою луковицу и побежал за подмогой к соседке, медсестре. Меня напоили марганцовкой, по цвету напоминавшую недоеденный борщ, и уложили спать раньше времени.

Наутро папа пошел со мной в детский сад. Он рассказал о вчерашней луковице, по приметам воспитательница опознала в ней луковицу тюльпана, которые были высажены недавно перед нашим павильоном. С тех пор я не ем луковиц с клумб. Я это себе твердо уяснил.

Конечно, этим мои открытия не ограничились. Например, я многое узнал о папином поведении, используя простой, доступный любому, метод наблюдения и сравнения. Я хорошо знал, например, что, когда ключ не сразу попадает в замочную скважину, а некоторое время тычется в ее окрестности, после чего устанавливается на непродолжительное время тишина, как будто ключ набирается сил, за дверью стоит папа - "пьяный, как Зюзя". Я, правда, не знал ни одного человека с таким диковинным именем. В нашем дворе не было ни одного Зюзи, был дядя Изя из пятого подъезда, но он никогда не напивался. Когда папе, наконец, удавалось войти, он обычно долго раздевался, труднее всего ему давалась шляпа - она все время сваливалась с вешалки, и всякий раз, когда папа нагибался за ней, ему стоило огромных усилий опять разогнуться. Усмирив шляпу, он входил в большую комнату, неизменно задевая вторую створку двери, от чего та начинала упруго вибрировать. Я знал, что мама сейчас его спросит:

- Ну что, уже успел набраться?

Папа в таких случаях улыбался, но молчал. Он знал, что теперь каждое произнесенное им слово может быть использовано против него самого.

- Где ты только деньги берешь? - допытывалась мама.

Деньгами в семье распоряжалась она, как и полагается главе семейства. Папе выдавался скромный трешник на обед. То ли папа экономил на питании, то ли его угощали.

Деньги были особым предметом моего размышления. Опытным путем я установил, что все стоит денег. Для этого мне, правда, пришлось подарить пистолет детсадовского друга Игоря Грабовского моему соседу по подъезду, чью дружбу таким образом я надеялся заслужить. Соседа звали Слава. Он был старше меня на два года. Кому из вас хоть раз в жизни не хотелось подружиться с тем, кто сильнее и опытнее вас, чье присутствие придает вам значение и уверенность?! Если вы понимаете, о чем я говорю, то ничего не стоит понять мои тогдашние верноподданнические чувства.

Три дня Слава был моим преданным другом, а на четвертый произошла безобразная сцена, основными инициаторами и действующими лицами которой были моя мама и папа Грабовский. Слава был уверен, что сделка была справедливой, я всей душой был на стороне Славы, но сила была у родителей. На прощанье папа Грабовский, помахивая пистолетом в воздухе, назидательно произнес:

- За все надо платить, друг мой.

"Друг мой, - мысленно передразнил я его, - что он знает о дружбе?!"

Но с того момента я все чаще стал задумываться о деньгах, о той странной, непостижимой для меня власти, которую они дают. Власти покупать продукты, а значит есть их, покупать пистолеты и их дарить. Власти напиваться на них, как некто по имени Зюзя. Я никогда не держал деньги в руках, я только видел, как мама расплачивается ими в магазине, знал, что они бывают разные: в форме бумажек и в форме монет.

Я решил во что бы то ни стало разгадать удивительную тайну денег.

Мама получала зарплату два раза в месяц. Одну из них она называла авансом. Мне нужно было раздобыть эти деньги! Я дождался дня аванса и незамеченным подошел к маминой сумке. Я знал, что деньги находятся в стареньком потрепанном кошельке, похожем на мышь. Я решительно достал кошелек, открыл его и выхватил две бумажки, не глядя на их достоинство. "Мышь" плюхнулась на дно сумки. Я отошел в укромное место и рассмотрел добычу. Это были две красненькие бумажки с нарисованными десятками. Во времена моего детства еще ценились монеты, а бумажные деньги, да еще красненькие - были настоящим сокровищем. Я умел читать и считать до ста, но из математических действий знаком был лишь со сложением.

"Интересно, - подумал я, - а сколько пистолетов можно купить на эти бумажки?"

Внезапно я почувствовал себя богатым человеком. Мою относительно невинную душу наполнила музыка сфер, скорее всего финансовых. Только две мысли омрачали торжество: во-первых, ни одна душа не могла разделить торжества с моей, во-вторых, я понятия не имел, что можно на эти деньги купить. Я оказался наедине со своим секретом. Торжество сменилось приступом страха - мне вдруг стало казаться, что карман моих шорт стал прозрачным и любой человек может увидеть его содержимое.

Пропажу мама обнаружила довольно скоро. Подозрение, естественно, пало на папу, который в тот вечер вел себя подозрительно - зашел домой, переоделся и пошел, по его словам, в гараж, чтобы помочь другу "бортировать колеса". Пока папы не было, мама нервничала и несколько раз срывала злость на мне, как будто я был в чем-то виноват. Я сделал вид, что обиделся, захватил в кухне спичечный коробок и вышел на улицу. По двору нетвердой походкой шел папа, он прищуривался и складывал губы трубочкой - верные признаки того, что "он шел на бровях", как иногда выражалась мама. С годами я привык, что слова, описывающие поведение пьяного человека, не всегда нужно принимать буквально.

Я проводил родителя сочувствующим взором, сел на скамейку перед балконом и стал прислушиваться. Скоро из комнаты донесся мамин крик:

- Ну, и где ты опять залил глаза? Если еще раз Семен позовет тебя колеса бортировать, я пойду в гараж, и вы будете лететь оттуда вместе с вашими колесами. Где двадцать рублей?

Я представил, как папа смотрит на маму с улыбкой и молчит. Папа умел хранить и свои и чужие секреты. Иногда мне кажется, что люди, напиваясь, предоставляют себя в услужение трезвым, дескать, что хотите, то со мной и делайте, я обещаю наутро ничего помнить.

Никаких угрызений совести я тогда не испытывал. Пройдясь по двору, я проверил, нет ли "хвоста". К сожалению, его не было - мною никто не интересовался.

У первого подъезда, неподвижно, как сфинкс, сидела баба Соня в своем неизменном наряде: в цветастом платье, соломенной шляпе, огромных очках, на груди желтели бусы. Каждая бусина была величиной с конфету "Снежинка", которые нам дарил Дед Мороз на Новый Год в детском саду. Ее морщинистые руки покоились на палочке с отполированными боками. Он смотрела перед собой. Мне иногда казалось, что она видит и слышит все - эта вещая баба Соня. Она не читала газет, не смотрела телевизор, но была хорошо информирована, по крайней мере о происходящем в нашем дворе...

Уже вечерело. Я свернул за дом. Там, между стеной и забором детского сада, был разбит палисадник. Мне тогда было трудно понять, почему палисадники "разбивают". Они все-таки не чашки и не окно. Однако, глядя на наш палисадник, незнакомый прохожий с выбором слова все-таки согласился бы - уж больно растерзанным был он на вид. В палисаднике росли высокие крепыши - сорняки и низкие изможденные нарциссы. Напротив нашего окна еще росла куцая елка, на которой вечно висела всякая дребедень. Молодая семья, въехавшая недавно в квартиру на четвертом этаже, повадилась сбрасывать мусор прямо в палисадник. Поэтому елка постоянно была увешана колбасными шкурками, яичной скорлупой, обрывками газет и прочей нечистью. Я зарыл свой коробок с деньгами под ней, и в качестве ориентира установил пустой пакет из-под молока. На душе стало спокойно.

Из нашего окна, выходившего и на сторону палисадника, были слышен крик мамы. Она по-прежнему пытала папу.

На следующий день в детский сад я шел в приподнятом настроении. Причиной тому был секрет. У меня появилось то, чего не было ни у кого из моих коллег. Я чувствовал себя богатым человеком. С самого утра я чувствовал прилив невиданной доселе снисходительности: позавтракал без капризов, без боя отдавал любимые игрушки, не ссорился в обед из-за хорошей раскладушки. Мое поведение заметили и оценили. Красавица Сильва, которую я любил за длинные волосы и экзотическое имя, была благосклонна, как никогда. Она два раза подряд выслушала мой единственный музыкальный номер - "Не плачь, девчонка, пройдут дожди..." Подобного обхождения, насколько я знал, до этого не удостаивался никто. Хорошо быть богатым! Моя походка стала увереннее, я помогал воспитательнице собирать группу на полдник. У нас с ней теперь было много общего - и у нее, и у меня водились деньжата.

Правда, вскоре пришлось признать, что испытание богатством оказалось тяжелее, чем я первоначально предполагал. Когда мама в тот день забрала меня из садика, дома я не мог найти себе места - ничто не тешило взор и не ласкало слух - ни новенький подъемный кран, ни сборник сказок с картинками, "Радио няня" - мое сердце было с моим сокровищем.

Я вышел во двор, свернул за дом. Пустой пакет из-под молока был на месте. Но спокойствия не наступило. Причина заключалась в том, что ни одна живая душа, по-прежнему, не знала, что я - богач. Никто не был за меня рад, никто не мог похлопать по плечу или заглянуть в глаза, демонстрируя желание меня ублажить. Именно тогда я впервые осознал, что для того, чтоб секрет был полноценным, нужен второй человек, тот, кто знал бы о его существовании. Также мне не хватало человека, способного дать совет, как распорядиться деньгами. Скажу вам по секрету, я тогда еще ни разу не ходил в магазин один. Я знал, на какие деньги можно купить мороженое и хлеб, но у меня были деньги - совсем другого цвета. Это был и блеск, и нищета богача, застигнутого своим богатством врасплох.

Я нуждался в совете. Но с кем поделиться? С мамой или папой? Глупо! В детском саду? В моей группе я не нашел бы ни одобрения, ни ободрения. К тому же в среде своих сверстников, умея читать и считать до ста, я слыл парнем образованным. Что могла бы мне посоветовать, к примеру, полуграмотная Сильва, читающая по слогам и умеющая с грехом пополам считать до девяти? Игорь Грабовский был слишком дружен со своим папой, он бы непременно все рассказал ему, а тот, между прочим, вдобавок ко всем своим несовершенствам был еще и милиционером. Во дворе? Бабе Соне, чтоб она рассказала по секрету всему свету? И тут меня осенило - соседу Славе! Лучше кандидатуры придумать было невозможно. Он был старше и мог посоветовать что-нибудь стоящее. К тому же, он бы оценил мое доверие, и мы бы опять стали большими друзьями, как во времена его обладания пистолетом.

Славу я нашел возле гаражей, он был занят важным делом - разбивал кирпичом косточки от диких абрикосов, которые в нашей местности назывались "зарзарами". Я подсел к нему и некоторое время, молча, наблюдал за его неспешными движениями.

- Слава, - сказал я наконец, - если б у тебя было двадцать рублей, что бы ты с ними сделал?

Надо сказать, что Слава был человеком практичным. Он хорошо знал, что у него нет никаких двадцати рублей, и поэтому продолжал спокойно дробить косточки. Внимание этих ребят постарше порой приходится завоевывать, как внимание девчонок. Они, чувствуя свое превосходство, тоже становятся томными и капризными. Мы помолчали. Я решил больше не ходить вокруг и около. К известию о том, что у меня есть двадцать рублей, Слава никак не отнесся - он продолжал набивать рот мякотью этих идиотских косточек. Он не вскочил и не уставился на меня восхищенным взглядом, не закричал: "Неужели?!" Наевшись, он встал и, расфутболив осколки косточек в разные стороны, посмотрел на меня с интересом:

- А ты не ошибаешься?

- Нет, - заверил я его.

- Ты хорошо их спрятал? - заботливо спросил он.

Я его успокоил.

В тот вечер мы очень хорошо погуляли. Слава ходил со мной в лес на стрельбище. К моему удовольствию, он проигнорировал приглашение друзей пойти на стройку, чтоб поиграть там в казаки-разбойники. Он дал мне несколько дельных советов о том, как лучше тратить деньги: что можно купить, как сделать так, чтоб мама, увидев новую игрушку, не вышла на верный след. Я, в знак расположения, попытался рассказать ему о месте, где зарыты деньги, но он, услышав, что в палисаднике, категорически не стал слушать дальше. Мне понравилась такая щепетильность моего друга.

Едва начало темнеть, Слава заторопился домой. "Уроки надо делать", - объяснил он.

Это было новостью, в первый раз Слава прервал прогулку из-за уроков. После того, как он скрылся в темноте подъезда, я решил сходить проверить свое сокровище.

Я свернул за угол дома. "Хвоста", по-прежнему, не было. Многие окна со стороны детского сада уже зажглись, соседи возвращались с работы. Кое-где звучал голос спортивного комментатора - шел футбол. Темнели мои окна, родители были в кухне. У Славы тоже свет не горел.

Я отыскал свой коробок, открыл его, пересчитал деньги, полюбовался в сумерках искусно выписанными цифрами и буквами, спрятал деньги обратно и зарыл у забора. Домой я шел с легким сердцем. Папа был трезвый, он с сосредоточенным, и, как мне показалось, красивым лицом читал в кухне газету, мама гладила, она была в хорошем настроении. О пропаже денег больше не вспоминали.

На следующий день в детском саду я продолжал совершенствовать навыки жизни состоятельного человека. Я продолжал покровительствовать слабым и нищим одногруппникам, старался быть примером для подражания: поддавался пухленьким тихоходам во время игры "выше ноги от земли", отдал за обедом порцию любимого пюре голодному соседу, опять спал на продавленной раскладушке, не оторвал ни одной ноги кузнечикам. Я стал замечать на себе заинтересованные взгляды еще одной длинноволосой девочки с красивым именем Алла и уже начал было подумывать о расширении своего песенного репертуара за счет жалостливой песни "Там вдали за рекой...".

Вечером во дворе я искал Славу. Но он как в воду канул. Его мама сказала, что сын ушел из дому довольно давно.

Я вышел во двор, и ноги сами понесли меня за дом. Там было сумрачно от нависших виноградных листьев и пахло сыростью.

В темноте подвала горели два зеленых кошачьих глаза. Больше за мной никто не подсматривал.

Я вооружился палкой и пошел к елке. На месте, где вчера были зарыты деньги, я увидел свежевыкопанную землю. От волнения перехватило дыхание. Я ткнул палкой в нескольких местах возле горки земли - коробка не было. Я встал и огляделся. Окна родного дома безучастно взирали на мое банкротство. "Как же так? - подумал я. - Может, я неправильное место нашел?" Но место было отличное - сорняки, мусор и нарциссы. Настоящее поле чудес...

С самого начала у меня мелькнула мысль, что деньги мог забрать Слава, но мне было до того досадно об этом думать, что я сразу попытался убедить себя в том, что он мой друг, а друзьям надо доверять. Я решил даже не говорить ему о пропаже.

Но кого же тогда винить? Я стоял растерянный, смотрел на здание детского сада за забором.

Постепенно ко мне стало возвращаться спокойствие. В конце концов целых два дня я жил как богатый человек. Разве это ощущение не стоило двадцати рублей? А открытие, что для секрета нужны двое! Разве оно не стоило этих двух красивых червонцев?!

Что делает человека богатым, когда он даже не понимает величины своего богатства, не знает точно, как им распорядиться? Именно на этот взрослый, по своей сути, вопрос я был не в состоянии ответить в шесть лет. Я вам открою еще один секрет, ответ мне до сих пор не известен.

А время идет. Мне уже давно не шесть лет. Если хотите знать, мне уже пять раз по шесть лет. Я умею считать до бесконечности - найти бы только время, кроме того, я умею делить, умножать, вычитать, и недавно выучился водить машину. Но секреты остаются. Например, до сих пор моя мама не знает, куда делись двадцать рублей во времена, когда они еще что-то стоили.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 14(273) 3 июля 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]