Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 13(272) 19 июня 2001 г.

Михаил ЩЕРБАКОВ

Стихи

Теплый дом, сытный стол, брудершафт с поцелуем, -
все потом, все потом, а теперь недосуг.
Cобирайся, солдат, и пойдем повоюем,
что потом-то потом, что теперь-то вокруг.

Кто кого, кто куда - мы приказ не нарушим.
Мы присяге верны, хоть огнем все гори.
Теплой кровью по горло зальемся снаружи
и трофейным портвейном - по горло внутри.

Ни за что, никогда мы устав не нарушим,
и по горло снаружи, и по горло внутри.

Наше черное время не кончится с нами.
Нас вода унесет. А оно - над водой
повисит, переждет и вернется с войсками,
и никто ему снова не скажет: "Долой!"

***

Во славу Греции твоей и всех морей вокруг
десятикрылый наш корабль мы назовем "Арго",
покинем здешние снега и поплывем на юг.
Я буду править кораблем. Ты будешь петь, Марго.

По дивным песенкам твоим, которым сто веков,
по древним картам тех земель, где что ни шаг, то миф,
я наконец-то изучу язык твоих богов,
его хрустальные слова и золотой мотив.

Вода, в которой, как тростник, архипелаг пророс,
блаженством нас не одарит, но не казнит зато.
Она без крови горяча и солона без слез.
Ей не помеха наша жизнь. Ей наша смерть - ничто.

***

Русалка, цыганка, цикада, она понимать рождена
густой разнобой вертограда, громоздкий полет табуна.
В канкане вакхической свадьбы, полночных безумств посреди,
она жениха целовать бы могла. Но не станет, не жди.
А станет, вдали от сатиров, менад и силенов ручных,
столичных смущать ювелиров, тиранить портных и портних.
Укрывшись во мрак чернобурки, в атлас, в золотое шитье,
в холодном сгорит Петербурге холодное сердце ее.

И жизнь эта будет напрасна, со всякой другой наравне.
И хватит о ней, и прекрасно. Теперь обо мне, обо мне.

Я мог бы, допустим, майором всемирных спасательных сил,
зевая, лететь гастролером, куда Красный Крест попросил.
Ни ямба не чтить, ни бемоля. А выйдя в отставку, осесть
у самого синего моря, у самого что ни на есть.
Но вместо того, от обиды кривясь, поведу под уздцы
бемоля и ямба гибриды, добро хоть не льва и овцы.
Моей погибать без браслета руке, голове без царя.
И самого черного цвета мне будут встречаться моря.

И все это выйдет досадно, смешно, и т.д., и т.п.
И хватит об этом, и ладно. Теперь о тебе, о тебе.

Но только зачем эти взмахи, зачем этот плеск через борт?
Ты явно напуган, ты в страхе таком, что сбежал бы, да горд.
Едва приступил я к рассказу, а ты уж и белый совсем.
И сразу закуривать, сразу закуривать, сразу. Зачем?
Уймись, не греми кандалами, тебе повезет, повезет.
В твоей поднебесной программе никто ничего не поймет.
В тебе согласятся как раз два фарватера: твой и ничей.
Ты светлая точка пространства, тандем, совпаденье лучей.

Дерзай, мизерабль грандиозный. Быть может, за твой-то визит,
смягчившись, каратель межзвездный и нас, остальных, извинит.

***

Дожил, изник в товаре -
язык на месте, а слов ничуть.
Рыба в стеклянном шаре
меня смущает, не что-нибудь.
Смотрит она сурово,
молчит неслышно, блестит едва.
Рыба, шепни два слова!
Хотя бы что ли: "Жива, жива..."

Мелких себе в убыток
набрал причастий, вручил на чай.
Свился предлинный свиток
в предолгий ящик. Прости, прощай!
Тщетно топчусь кругами
не возле даже, а вне всего.
Рыба, взмахни руками!
Минор немыслим, спугни его!

Осень, дожди, дремота,
бездонный омут, бессонный гнет...
Бледный на фото кто-то
вот-вот очнется и подмигнет:
"Помнишь кофейню в Сохо?"
Конечно, помню, да толку что?
Рыба, мне очень плохо!
Мне даже хуже, чем только что.

"След мой волною смоет", -
пропел ребенок, и след пропал.
В гости сейчас не стоит,
явлюсь к разъезду, скажу - проспал.
Или останусь дома,
с ковра не двинусь - не та луна.
Осень. Минор. Истома...
Какие гости, когда - волна?

"Всякой по паре твари", -
прочел я как-то незнамо где.
Рыба в стеклянном шаре
плохой помощник моей беде.
Гибкий предмет улова,
деталь декора, форель, плотва...
Рыба, шепни два слова,
взмахни руками: "Жива, жива..."

ТИРРЕНСКОЕ МОРЕ

Слеза золотая, сверкни и погибни, рассыпься, зрачку не мешай.
Я всей панорамы еще не запомнил. Запомню и сразу уйду.
Надежд на взаимность пускай не малейших. Ландшафты не знают о ней.
Ну что ж. Ни малейших. Я здесь не за этим. Мне только проститься, и все.

Прощай, горожанка. Считай машинально ступеньки от порта наверх,
домой или в гости неся, con amore, большую корзину маслин.
Прощай, побережье. Храни, con amore, присущий тебе аромат.
Нет войн. Нет ошибок. Вода не замерзнет. Везувий не заговорит.

Не то любопытно, что я в одночасье к такому приволью привык,
сто лет накануне прожив в катакомбах, на ощупь, вслепую почти.
Вопрос - отвыкать ли теперь, отправляясь обратно и слыша вослед:
Прощай, чужестранец! Ну да, чужестранец. Конечно. Конечно, прощай.

Не вмиг, но отвыкну. Замкнусь, онемею, везенье случайным сочту.
Вернусь в подземелье, дневник безучастный продолжу не с новой строки.
Но здесь... Но покуда лежит предо мною густая Тирренская синь, -
я к ней, con amore, тянусь, постигая внезапно, что значит душа.

ЛУННАЯ СОНАТА

Все хорошо. Не надо краше.
Свежий пленэр, живой задор.
Новый узор на патронташе.
Бравый аллюр во весь опор.

Молодо смотрит лунный профиль.
Мир словно только сотворен.
И всевозможная картофель
так и цветет со всех сторон.

Единогласно из резерва
перевели б меня в стрелки,
но подо мной не конь, а зебра
скачет уставу вопреки.

Кроме того, я часто вижу
другую сторону Луны.
То-то все к ней, а не к Парижу
взоры мои устремлены.

Звезды горят огнями Эльма.
Бешено вспять бежит большак.
Но горизонт, такая шельма,
все же не ближе ни на шаг.

Зебра моя, скачи, не падай,
слушай не робко волчий вой.
Я награжу тебя наградой,
только не падай подо мной.

Скоро ночлег, форпост, граница,
в кухне зажарят каплуна,
веки сомкну, и мне приснится,
что сам я тоже, как Луна.

Что, как она, зимой и летом,
так же имея два лица,
свечу я отраженным светом,
а он рассеивается.

Все хорошо, не надо краше.
Краше не может быть никак.
Новый узор на патронташе,
звездное небо, волчий мрак.

***

Восходя дорогой горной
прямо к бездне голубой,
не печалься, брат мой гордый,
будет нам еще с тобой

и парча ковров ценнейших,
и невиданный фарфор,
и красавиц августейших
неожиданный фавор.

Не обдарят нас, ей-богу,
ни чужбина, ни нужда,
будет нам всего помногу,
а не будет - не беда.

И когда недуг сердечный
вдруг сожмет тебя в горсти,
не печалься, друг мой вечный,
твой корабль уже в пути.

Не зазря ломал ты крылья,
не напрасно ты страдал,
и бесился от бессилья,
и от холода рыдал.

Потеряешь счет пожиткам
предсказаньям вопреки,
будет нам всего с избытком,
а не будет - пустяки.

И покуда шепот струнный
Все зовет куда-то в даль,
дольше срока, принц мой юный
не продлится твой февраль.

Вспыхнет утро, грянут грозы,
льды сойдут, снега сойдут, -
и твои ночные слезы
дневным садом прорастут.

Будь, что будет. Знай, не медли:
путь не близок. В добрый час!
Там посмотрим: будет, нет ли...
Не печалься, - будет с нас.

DEJА

Не может быть, весна, весна!
Зарница блещет, как блесна.
Грохочет высь, что твой расстрел...
Куда же я смотрел?

Валом в леса народ валит.
Настал твой час, вперёд, москит!
Ветвись, крапива! Час настал.
А я проспал, проспал.

Я в зыбких водах забытья
тонул, и мнилось мне, что я
качу из ссылки ко двору...
Ах, право, не к добру!

Была тропа чиста, пуста.
Но заяц прыгнул из куста -
и почву выбил из - под ног.
О заяц! как ты мог?

Твержу душе: очнись, душа!
Душа в ответ: dejа! dejа!
А что "dejа", когда уже -
ни слёз ни звёзд в душе?..

Фальцет фальшив, стопа крива,
зубов давно не тридцать два.
Не тридцать два давно и лет.
О юность! где твой след?

Опять окно открыть и взвыть:
весна, весна! Не может быть.
Всё ближе к горлу бечева.
Но делать нечего.

Подруга дней моих былых,
в краях замолкшая иных!
Звони хоть ты мне в сутки раз.
Не дай, чтоб я угас.

Звони солгать, шепнув "люблю".
Звони всегда, я редко сплю.
Во лжи тебя не упрекнут:
я сам и лжец и плут.

И ты не верь, не верь лгуну!
Не выл он сроду на луну.
Горазд впадать он в томный тон -
к испугу дев и жён.

А сам - и весел, и здоров,
и ловко склеил десять строф,
и рожи корчит у окна:
не может быть! Весна...

ГОСТИНИЦА

Ни глотка спиртного, ни младой креолки.
В кадке то ли пальма, то ли василёк.
Утром встал, обулся. Снял сценарий с полки.
Сел вносить поправки. Внёс, разулся, лег.

Никаких событий, разве что посуда
треснет или мебель опрокинется.
Ни одной химеры. Ни ногой отсюда.
Здесь любому угол, здесь гостиница.

Никакой богемы, ни на грош гордыни.
Стекла без диоптрий, буквы из газет.
Никаких котурнов, никакой латыни.
В общем, всё бы славно. Кабы не сосед.

Он американец, он из штата Юта,
он проездом, хочет город осмотреть.
Вот ведь гусь мормонский! Что за чудо - юдо?
Ах ты, чёрт нерусский, чтоб тебе сгореть!

Никогда туристы здесь вокруг не ходят.
Глуп, кто местным нормам воспротивится.
Никаких осмотров. Здесь слонов не водят
и кунсткамер нету. Здесь гостиница.

Чудный номер с видом на балкон с мангалом.
Телевизор "Чайка", хоть весь день смотри.
Велико ли горе, что по всем каналам -
матч, Алжир - Марокко, счёт 4: 3...

Спрячь свой модный "кодак", не стремись к объектам,
предпочти на время стены пустырю.
В Солт-Лейк-Сити скажешь, что была с дефектом
плёнка. Кстати, плёнку - вот, возьми, дарю.

Слейся с интерьером, в холлах пофланируй,
потолкайся в лифтах. Даже и застрянь.
Но - химчистки бойся, не телефонируй
и торговцу много не плати за дрянь.

В бар не суйся тоже: не убьют, так ранят.
Ночью снова, слышно, битва там была.
Сам-то я не видел, я ночами занят,
я хожу по крышам, я сомнамбула.

Добрых двести тысяч марсов и сатурнов
надо мной мигают и меняют масть.
Никакой страховки, никаких котурнов.
Я рискую очень, я могу упасть.

Я могу сорваться, повредить ключицу,
не сберечь запястий, не спасти лица.
Кто придёт на помощь? Как найду больницу?
Здесь не Солт-Лейк-Сити, здесь гостиница.

Ты над речкой Джордан будешь грызть цукаты,
будешь мять соцветья и лакать коньяк.
А меня медбратья в дверь шестой палаты
втащат на носилках, стукнув о косяк...

Нет! Растай, рассыпься. Сгинь, типаж заморский.
Ты мне сцену портишь, я тебя в огонь.
Прочь, метраж сумбурный! Марш - под нож монтёрский!
На верстак монтажный, плоский как ладонь.

ПОСЛЕ ДЕТСТВА

Почти не помню себя, но помню,
как виноград покорялся полдню,
как обмирали кроны, томился пруд.
И как напрыгался я в то лето,
пытаясь жердью, добытой где-то,
с верхушки снять особенно крупный фрукт.

Как высоко надо мной и жердью
шаталось то, что считалось твердью,
и, расшатавшись, било в колокола...
А под пятой, то есть очень близко,
земля, имевшая форму диска,
напротив, очень ровно себя вела.

В пробелах память, но сквозь пробелы
нет - нет и выглянут, еле целы,
невесть откуда стрелы в чехле и лук,
медвежий клык (сувенир с Камчатки),
состав какой-то взрывной взрывчатки,
футбол зачем-то на стройплощадке вдруг...

Клубилась пыль, рикошетил гравий,
бил по мячу расторопный крайний,
и те на этих сыпались, как в дыму...
В итоге тех побеждали эти,
чему и радовались как дети,
как будто было радоваться чему.

В провалах память, но и в провалах
я различаю мазут на шпалах,
одноколейный пригородный разъезд,
рябину слева меж ив тщедушных,
ложбину справа - и нас, идущих
вдоль полотна, враскачку, на норд-норд-вест.

Легки подошвы. Среда нейтральна.
С произношением всё нормально.
За внешний вид - хоть завтра же к орденам.
В карманах ветер, в очах отвага.
Нас очень много, и вся ватага
не торопясь идёт по своим делам.

К чему я это? К дождю, конечно.
К похолоданью, не ясно нешто?
К часам, в которых чижик своё пропел.
К очередям в октябре на почте -
а там и к заморозкам на почве,
а там и к снегу, белому, как пробел...

О, завитки на обоях синих!
Пустая трата каникул зимних.
Тринадцать лет, испарина, ларингит.
Пора, когда не маяк, не возглас,
а лишь один переходный возраст
тебе и чёрный цербер и верный гид.

В ту пору часто, закрыв учебник,
я от амбиций моих ущербных
провозглашал решенным вопрос любой.
И заключал, что двойного смысла
иметь не могут слова и числа,
и пребывал отчаянно горд собой.

Но проходила неделя, две ли,
слова смещались куда хотели,
как А и Б, сидевшие на трубе.
И числа вновь обретали сложность.
И сознавал я свою ничтожность,
и изнывал от ненависти к себе...

С собою мне и теперь не слаще,
но не о нынешней мгле и чаще
веду я речи, не подводя черты.
Мосты потом - вколотить бы сваю.
Кто мы теперь, я примерно знаю.
Мне вот о чём скажи, собеседник, ты.

Скажи, разумник, поняв дельфинов,
освоив эпос угрюмых финнов,
передовых наслушавшись далай-лам,
кто были те, что по шпалам липким
до сей поры эшелоном гибким
не торопясь идут по своим делам?

 

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 13(272) 19 июня 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]