Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 13(272) 19 июня 2001 г.

Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

ЕЩЕ РАЗ О РОМАНЕ ЭМИГРАЦИИ С МЕТРОПОЛИЕЙ

Мне переслали рецензию Дмитрия Быкова "Записки мертвого человека" на "Эпистолярный роман" Сергея Довлатова и Игоря Ефимова, напечатанную в "Вечернем клубе" № 6 за 2001 год. В заключение этой рецензии, идущей вразрез с негодующим потоком отзывов из Москвы, Быков делает несколько удивительных открытий, касающихся нашей эмиграции. Что и побудило меня взяться за перо.

Открытие первое:

"О том, как губителен опыт эмиграции, кроме тех редчайших случаев, когда он спасителен".

Открытие второе:

"Моя давняя догадка о том, что масштаб страны влияет на масштаб дарования, с блеском (выделено мной. - Б.Е.) подтверждается.

Ко второму открытию вплотную примыкает третье:

"Дина Рубина, уехав в Израиль, стала писать обыкновенную женскую прозу".

Открытие четвертое:

"Бродский стал большим американским поэтом, потому что он эмигрировал в Америку, а не на Брайтон.

Соответственно, Довлатов не стал большим писателем, потому что "уехал именно на Брайтон, в мир "русской Америки", в мир "Нового русского слова", дантистов Нудельманов (так у Быкова, хотя нудельманы здесь имя нарицательное. - Б.Е.) и певцов типа Токарева. В мир ресторана "Русский самовар". (Это уже пятое открытие). Я думаю, хватит?.

По поводу открытия №1. Опыт писательской эмиграции, по определению, не может быть спасителен, ибо он связан с потерей языковой среды и, вследствие этого, потерей массового читателя. Каждый проживает этот опыт по-своему. Большинство переквалифицируется, единицы, вроде Набокова, Бродского (частично), переходят на английский язык, остальные маются.

По поводу открытия №2. Бродский не стал американским поэтом. Он был русским поэтом, живущим в Америке, и остался им. Он писал стихи и по-английски, но мало. На английском он предпочитал писать эссе и прозу. И Нобелевскую премию получил, не как американский, а как русский поэт. Кстати, о ресторане "Русский самовар": Бродский и Барышников были не просто его завсегдатаями, но и пайщиками. Ресторан этот находится не на Брайтоне, как полагает Быков, а в центре Манхэттена. Быкова, впрочем, не интересует топонимика: все русское у него находится на Брайтоне.

Воздержусь от дискуссии на тему, какую прозу - женскую или мужскую - писала Дина Рубина в своем родном Ташкенте до того, как репатриировалась в Израиль. А также, как повлияло переселение в такую маленькую страну на творчество двух замечательных писателей - сатириков Игоря Губермана и Феликса Кривина, выпускающих книжку за книжкой. Любая окраина империи для Быкова предпочтительней Израиля.

Если пользоваться "блестящей" догадкой Быкова о влиянии масштабов страны на масштабы дарования, не знаешь, как быть с Набоковым, оказавшим предпочтение не России и США, а крохотной Швейцарии; с Буниным, жившим и творившим свои шедевры во Франции; с колумбийцем Габриэлем Гарсия Маркесом; с финном Мартти Ларни; с чехом Ярославом Гашеком.

Да что там: самая большая европейская страна может свободно спрятаться на просторах Оренбургской области. В то же время я что-то не припомню, чтобы Африканский континент или даже Австралия подарили миру писателей, равных по масштабу вышеупомянутым. Хотя должны были бы. Америка - большая страна, богатая большими талантами: Хемингуэй, Фицджеральд, Фолкнер, Уильямс, Миллер, Сэлинджер. Ну и Бродский. Американская литература Быкова устраивает. Убогий и нищий мир "русской Америки" он презирает. Это - мир ссыльной колонии, только не в Туруханске, а на берегу океана. На грязном, надо заметить, берегу". Лучшее, что этот мир мог породить - это Сергей Довлатов. Нет, Быков не покушается на славу Довлатова в России, но пытается дать ей объяснение. Он предполагает, что эта слава связана с падением тоталитарного режима и внезапно вспыхнувшим интересом ко всему эмигрантскому. "Уехавшие стали выглядеть гениями, оставшиеся в лучшем случае - конформистами, в худшем - предателями". Сейчас, считает он, маятник качнулся в обратную сторону, и самое время настало восстановить историческую справедливость. Но, как назло, писатель уровня Чехонте до сих пор бьет издательские рекорды, хотя интерес к эмиграции давно уже спал. И невдомек критику, что "третьестепенный писатель" (так Довлатов называл сам себя) пришелся впору такой же третьестепенной аудитории, какую представляет сегодняшняя читающая Россия. Россия, поглощающая Маринину и Акунина. В эмиграции он вовсе не был таким героем. В России скромный ресторанный певец Вилли Токарев, к своему собственному удивлению, стал кумиром. Русская Америка для Быкова - тот же захолустный Израиль, только разбросанный по американским, европейским, австралийским и прочим городам и весям и объединенный одним уничижительным понятием "Брайтон".

Вот так, одним махом, Быков похерил всю нашу настоящую и прошлую и будущую эмиграцию "с ее копеечными сварами, выяснением никчемных отношений, маленькими дружбами и жалкими ссорами на всю жизнь".

А мы-то тут стараемся, из кожи вон лезем, учим язык, внедряемся, самоутверждаемся, овладеваем профессиями. При этом еще и пишем и печатаемся. Издаемся, само собой. По-русски и по-английски. И в метрополии. И на интернете. Словом, живем нормальной, хоть и нелегкой жизнью. Радуемся, что открылись границы, что живем в век интернета, что можно ездить куда хочешь и писать что хочешь. И, главное, что нет больше разделения на "литературу метрополии" и "литературу эмиграции", а есть одна единая великая русская литература. Дожили! Глобализация! Унификация! А оттуда, с имперской высоты, мы оказывается, смотримся, как муравьи, не сознающие своего ничтожества. И это не только точка зрения одного Быкова. Быков отражает антиэмигрантские, антиамериканские настроения, охватившие россиян. Маятник качнулся в обратную сторону.

Конечно, в значительной степени к такому пониманию нашей эмиграции приложил руку Игорь Ефимов, напечатав свою переписку с Довлатовым. Вынес, как говорится, сор из избы. Должен был он печатать эту переписку? А почему, собственно, нет? Это пласт нашей жизни. Довлатов больше не принадлежит своей жене, которая стараниями, достойными лучшего применения, старается обелить его имидж - он принадлежит истории. Все равно, как из писем Гоголя или Чехова исключить страницы, в которых классик предстает не так, как хочется его родственникам. Не опубликуй Ефимов этой переписки, - мы так и не узнали бы, как Довлатов "припечатал" нас, никого не пропустив, ни о ком не сказав доброго слова. Что, мне кажется, прежде всего, характеризует не объект описания, а самого писателя. Мнение Довлатова не универсально и сугубо субъективно. Уйдет наше поколение эмигрантов, и отношение к этой переписке будет меняться. Такое уже бывало. Василий Яновский написал книгу мемуаров "Поля Елисейские" - о современном ему эмигрантском литературном Париже 30-40 годов. Книгу честную и жесткую. На титульном листе он привел высказывание Вольтера по-французски: "О мертвых или ничего, или хорошо". И свое мнение по-русски: "Я должен вас предупредить, чтобы вы не удивлялись, если я буду о мертвых повествовать, как о живых". Ни одно издательство не хотело тогда эту книгу печатать, а Андрей Седых, соэмигрант Яновского по Парижу и главный редактор "Нового русского слова", даже порвал с Яновским из - за этого творческие и личные отношения. Теперь эта "книга памяти" издана в двухтомнике избранного в Москве и считается самым значительным произведением в творчестве Василия Яновского.

Вернемся, однако, к объекту нашей статьи. О, да, там, в России, конечно, все по-другому. Перечитайте "ЦДЛ" Льва Халифа - он морально не устарел. У них если свары, то по большому счету; если выяснение отношений, то в белых перчатках и на шпагах; если дружба - так до гробовой доски. У них там все высокоморально, честно, кошерно и стерильно. С тех пор, как у них официально объявлена демократия и свобода слова, у них не доносят, не предают, не убивают журналистов и не штурмуют независимое телевидение. У них нет жуликов, нищих, бездомных, воров и бандитов. Все, даже дворники, говорят на литературном языке. У них там легко дышится и берег чист. Антисемитизм отменен указом президента.

Правда, самого Быкова там не раз оскорбляли на национальной почве, о чем он однажды поведал в статье, перепечатанной "брайтонской" газетой "Новое русское слово". Меня потрясла эта статья. Это был вопль души. После этого оставаться в России, казалось, было уже невозможно. Я была уверена, что он уже пакует чемоданы. Однако, обошлось. Перетерпелось. Нашел свою нишу. Боже спаси, я его не обвиняю. Каждый выбирает по себе - "женщину, религию, дорогу". Но утвердившись в своем решении, он теперь воздвигает вокруг русской литературы свой персональный железный занавес. Свою собственную китайскую стену. Чтоб не смешалась, не дай Бог, литература чистых с литературой нечистых. Чтоб эмигранты знали свое место на задворках великой русской литературы.

Что до Брайтона, то это, конечно, не самое элегантное место в Нью-Йорке. Хотя, несомненно, самое жизнерадостное и вкусное. И далеко не однородное. Судить о Нью-Йорке по Брайтону все равно, что Одессу - по Молдаванке. Диву даешься, откуда эти имперские амбиции, это великорусское чванство у человека, который сам был на грани эмиграции, о чем поторопился оповестить мир. А теперь он поучает соплеменников. И покровительственно похлопывает по плечу Ефимова, говоря, что он почти дописался до Большой Литературы (так у Быкова. - Б.Е.). То-то должно быть лестно Игорю Марковичу! И раздает ЦУ (ценные указания).

"Не ломайте себе крылья, не заботьтесь о читательской, издательской и иной конъюнктуре, не живите литературной жизнью, не бойтесь написать правду. И постарайтесь при всем при этом меньше пить и не уезжать из своей страны".

Чуть ли не добавляя при этом: "как я".

И затем, ничтоже сумняшеся, "дописывает" за Довлатова его биографию, как он ее видит: "А не уехал бы, глядишь, и дописался бы до правды о себе и о мире, которую теперь приходится восстанавливать по его и ефимовским письмам".

Действительно, зачем, дурак, уехал? Ну, толкался 14 лет по издательствам, потолкался бы еще пару лет, невелика беда. Глядишь - и дописался бы до того, что загремел надолго в психушку, как Рид Грачев. Или как Вадим Нечаев, у которого из "Звезды" выбросили цикл рассказов за два дня до выхода. Или прыгнул бы с девятого этажа, как Сергей Шеф. Или был убит, как Константин Богатырев. Выбор был.

Быков выбрался в Америку - любопытно все же, как они (мы то есть) там живут. И пришел в ужас.

"Никогда мне еще не было так стыдно за мою кровь и мой язык, как на Брайтоне. И за русскую мою половину, и за еврейскую. И за советскую".

Что мне нравится в этом журналисте, это самокритичность. Мне тоже стыдно за автора статьи "Записки мертвого человека". За его безапелляционность. За его высокомерие. За его дремучий провинциализм, замешанный на столичном снобизме. За попытку повернуть время вспять. И в особенности - за его "национальную гордость великоросса".

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 13(272) 19 июня 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]