Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(271) 5 июня 2001 г.

Юрий ФИНКЕЛЬШТЕЙН (Нью-Йорк)

НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ МОИХ КНИГ

"День отъезда, день приезда - один день".
(Из бухгалтерских правил)

Наш "день отъезда" из родных мест растянулся почти на восемь лет. За это время произошло немало разных по масштабу и характеру событий, в той или иной мере знакомых тысячам "отказников". Однако было и нечто единственное в своем роде, о чем стоит рассказать. Это единственное - приключения моих книг.

*

Война истребила все родительские книжные сокровища, кроме "Большой медицинской энциклопедии", побывавшей в эвакуации вместе с сотрудниками и имуществом Харьковского мединститута. Свою личную библиотеку я начал строить с нуля, в основном во время каникулярных наездов в Москву и Ленинград. Туда я привозил чемодан завернутых в бумажки яблок и груш, продавал их на рынке и превращал в театральные билеты и книги. Среди них были и довоенные с издательской маркой "Academia", "ЗИФ", "ГИХЛ", и только что отпечатанные в "трофейном" Лейпциге: большой однотомник Флобера в вишневом переплете, Гете - в зеленом, Бальзак - в коричневом. Множество книг пришло как со столичных книжных развалов, так и с харьковского Благбаза, куда они попали из разграбленных в войну квартир. На некоторых были библиотечные печати, которые с трудом выводились хлоркой.

Потом пошли собрания сочинений. Помните ночные очереди не за хлебом, а за подпиской на синенький десятитомник Пушкина, серый 16-томник Некрасова, зеленый 12-томник Чехова? Это конец 40-х и пятидесятые годы.

Потом настала пора книжного обывателя: подбирать книги стали чуть ли не под цвет обоев, а также "с факелом", "со стрелой" и прочими серийными атрибутами. Ни этим, ни выкупом всех подряд 350 томов "БВЛ" я не занимался, хотя о последнем можно было и пожалеть: в эпоху "отказа" полный комплект сдавали в магазин примерно за три номинала. Зато среди моих книг были выигранные в "66" у Юлика Даниэля на продавленной тахте в Армянском переулке - угол Маросейки. Академические Александр Одоевский и Вольтерова "Орлеанская девственница" в ходе игры не раз переходили из рук в руки, о чем на внутренней стороне обложки делалась стихотворная надпись. Мы книги любили и знали, но в нашей компании, с толком читавшей и изрядно писавшей, никогда они не становились предметом культа. Традиционная для книжного обывателя надпись: "Не шарь по полкам жадным взглядом: здесь книги не даются на дом", - вызвала презрение.

У педанта Бори Ц. я зажилил книгу Эренбурга "Хулио Хуренито" с предисловием Бухарина. Возможно, трусоватый Боря сам был рад от нее избавиться: шел 49-й год. Вывезти эти книг с драгоценными надписями я, к сожалению, не мог, и они вернулись к тяжело больному Юлику.

*

Книги накапливались, покупались шкафы и удобные чешские и немецкие полки. Они ставились друг на друга или надежно крепились на стенах. Помните, тогда в библиотеках записывались в очередь на свежие журналы, а телевизионная игра "Что? Где? Когда?" велась не на деньги, а на книги, и это было естественно. Одним словом, многого у нас не было, но книжная жизнь была, и вместе с жизнью песенно-туристской, киношной, вместе с новорожденными театрами "Современник" и "Таганка" она создавала заслон от политической и экономической мерзости. Если вы этого не ощущали, не запомнили, значит, вам не повезло.

В солидных городах имелись книжные "балочки", где новинки покупались, продавались и обменивались. Милиция гоняла книжников с места на место, и они кочевали по садам, скверам и клубным задворкам. Иногда милиция устраивала облавы, задерживала некоторых книжников, а товар конфисковывала в свою пользу. Но это не помогало. Таков обший фон. Теперь обратимся к конкретным событиям.

*

В последнее воскресенье августа 1980 года на "балочке", которая тогда гнездиласьу ограды Харьковского зоопарка, книжный знакомый, конспиративно отозвав меня в сторону, сообщил:

- С первого или пятнадцатого сентября начнут действовать новые правила на отправку и вывоз книг. Узнал из первых рук. Как я понимаю, вы с книгами расставаться не собираетесь?

Мы оба жили в промежутке между первой подачей и первым отказом, так что проблема волновала обоих. По действовавшим тогда правилам изданное после 1947 года в разрешении на вывоз не нуждалось. За остальное предстояла борьба в Москве, в библиотеке Ленина, с уплатой выкупа в случае удачи и получения разрешения на выезд.

- Что за новые правила?

- Накинут еще пару десятков лет, так что без визы можно будет вывезти только свеженькое, изданное после 1967 (или даже 77-го?) года. Надо поторопиться... (В мой рассказ могут вкрасться неточности в деталях: много прожито и много пережито. Но за точность рассказа по существу я ручаюсь.)

Этот разговор обозначил конец увертюры и начало самого спектакля. До сентября считанные дни.

Надо срочно отобрать самые необходимые, главные книги, переписать, расфасовать по 5 кг, перевязать шпагатом - и на вокзал. Там в почтовом отделении на приемке сидит Катя (или Надя? или Вера?), которая все оформит наилучшим образом. Собрания сочинений разбросать по разным посылкам и отправлять в разные адреса, иначе могут не пропустить на таможне в Киеве - таково было эмигрантское поверье.

Подавляя эмоции, отделяем уезжающие книги от остающихся. Это нелегко. К ночи готова первая партия - 30 посылок, четыре верных походных рюкзака наполнены под завязку. Одна часть книг пойдет в адрес шурина, другая - в адрес друзей, проскочивших на исходе 79-го года.

Утром такси доставляет нас к Южному вокзалу. Катя (Валя или Даша) бросает рядовых клиентов и переключается на нас. Она умело оборачивает стопки плотной бумагой, мы надписываем адреса, затем пакеты взвешиваются и оформляются. За пару часов все сделано, оплата (с учетом специальных Катиных услуг) произведена, и мы летим домой готовить следующую партию. Помнится, первая отправка была 29 августа, вторая - 1 сентября, третья - 3 сентября. Теперь оставалось только ждать. Наполовину опустевшие полки укоризненно смотрели на нас, и я раздвинул оставшиеся книги пошире, чтобы зияющие бреши выглядели менее трагично.

Прошло недели три. Телефонный звонок и истеричный голос в трубке:

- Квартира Финкельштейна? Что за безобразие! Мы не можем работать: все завалено вашими книгами!

- Какими книгами? Кто говорит? - спросил я дрогнувшим голосом, уже догадываясь о смысле звонка.

- Как это "кто говорит?". 78-е почтовое говорит! Немедленно заберите ваши книги, а то мы выбросим их на улицу!

Не успел я одеться и покинуть квартиру, как раздался истерический звонок в дверь. Это наша верная "почтарка" Дуся, с которой много лет мы жили душа в душу. Вызовы из Израиля (в ОВИРЕ их интеллигентно называли "приглашения") она не бросала в почтовый ящик, а приносила прямо в квартиру на высокий пятый этаж без лифта. Такую любезность не объяснишь только расчетом на вознаграждение: с рядом "коренных жителей" евреи-отъезжанцы находились в специфическом заговоре против начальства и даже системы, от которой тошнило не только евреям.

- Бежить скорей на почту! - выдохнула Дуся. - Начальша лютует на ваши книги, может и выкинуть!

Почта рядом, в соседнем квартале. Что правда, то правда: гора посылок, сваленных на полу, выглядела устрашающе. Провал в памяти: совершенно не помню, как волок все это добро домой, на 5-й этаж. Должно быть, стресс... Назавтра звонит отец приятельницы, обладатель второго обратного адреса. Еще десятки посылок ждут меня в его почтовом отделении. Сверка номеров и штемпелей прояснила картину: домой вернулось второе и третье отправление. Значит, первое проскочило? Да, новый звонок не раздался. Пошел обратный процесс: две трети книг заняли свои привычные места, но одна треть - далече, и особенно заметны потери, понесенные собраниями сочинений. Теперь полки выглядели, как щербатый рот неопрятного старика. Если получим разрешение на отъезд, продолжим борьбу, теперь уже по новым правилам.

Я считал себя в праве требовать возмещения почтовых расходов: если посылки приняты, их обязаны доставить по адресу, как бы там ни менялись правила. Пришлось повоевать, пока заметная сумма была получена "взад".

Тем временем наступил ноябрь, с ним пришел первый "отказ", и мы плавно влились в многотысячную армию "рефьюзников", то есть отказников.

*

Внешне наша жизнь не особенно изменилась: я оставил свою школу еще до подачи, а остальные продолжали работать в прежнем режиме. Конечно, я тоже работал, но без отрыва от домашнего очага: частных учеников у меня хватало, и это были не унылые двоечники-троечники, а крепкие пятерочники-четверочники, собиравшиеся поступать в вузы. Своим чередом пришла новая "подача", а за ней и новый "отказ", а потом и третий. Дело обычное, а потому не буду отвлекаться от книжной темы, уникальной, как мне кажется, в своем роде.

Настали глухие времена, и надежда на отъезд, после ряда визитов во всесоюзный ОВИР и ЦК партии, после бесплодных бесед с седовласым вальяжным полковником, похожим на артиста Г.Менглета, и другим, худым, похожим на артиста Э.Виторгана, катастрофически померкла. Тогда, году уже в 85-м, я решил воссоединиться со своими книгами если не в Америке, куда они отбыли, то в пункте отправления - в родном Харькове. "Шлите, ребята, книги назад!" - значилось в очередном письме. Чувства получателей такого письма описывать не берусь. К их чести нужно сказать, что проклятий в мой адрес не последовало, а лишь предложили несколько повременить. Повременив с полгода, вернулись к тому же.

Во второй половине 86-го посылки отправились в обратный путь. Несколько раньше, впервые за 10 лет, как и многие отказники, мы изрядно отремонтировали квартиру. О дальнейшем легко догадаться: весной 87-го года новый начальник харьковского ОВИРа по фамилии Надточий, выдвинутый "горбачевской оттепелью", вызвал нас к себе и заявил: "Послушайте, граждане, вы числитесь у нас на балансе много лет, так решите, наконец: вы едете или нет? Если не передумали, подавайте новое заявление, а если передумали - тоже подавайте, чтобы мы могли закрыть ваше дело". Начальник отчасти лукавил, но к нему, доброму вестнику, у нас претензий нет.

Так в нашу жизнь вошла новая эпоха, с которой связано много всяких переживаний, но речь сейчас только о книгах. Как уже говорилось, отдельные посылки потекли обратно в 86-м году, но потом был обнаружен способ более экономной отправки - мешками, под маркой гуманитарной помощи отказникам. Последний мешок неожиданно прибыл, когда вопрос с нашим отъездом был уже в принципе решен.

Груз килограмм в двадцать верная Дуся приволокла прямо в квартиру.

- Вот, получайте ваши книги, - сказала она несколько растерянно, так как за эти годы успела врубиться в нашу ситуацию.

- Господь с тобой, Дуся, да что же ты делаешь?! - взмолился я. - Мне эти книги там нужны, а не здесь! Я же им (отправителям то есть) звонил!..

- Того я не знаю. Пришли вот... Принимайте.

И тут меня озарило:

- А если бы мы уже уехали, что бы ты сделала с этим мешком?

- Известно что: написала бы "Адресат выбыл" и отправила назад по обратному адресу.

- Вот так и сделай: шли их назад, за океан! А тебе не нагорит, не обнаружат?

- Та хто там обнаружить, кому оно надо!

Искренне рад, что немало нашей посуды и одежды попало в Дусины руки.

А мешку этому надо бы специальную медаль выдать за троекратное пересечение границ и океана.

Начался следующий акт, в котором приключения книг играли хотя и не решающую, но существенную роль.

*

Теперь дорога вела в Киев, в Республиканское управление культуры, где надлежало получить разрешение на книжную эмиграцию. Пересмотрены старые, еще 80-го года, списки и составлены новые с указанием года издания и цены каждой книги. Киев-город, конечно, красивый, но в нем стоек специфический чиновно-национальный дух, для харьковчан, тоже не избалованных по части "духа", малопривлекательный.

Списки можно было бы отправить и почтой, не тратя время и деньги на поездку. Я не сумел убедить молодого человека, "посаженного на культуру", что разрозненные тома классиков, застрявшие в краю родном, мне куда нужнее, чем любому новому владельцу.

Огрызки собраний сочинений, а также альбомы по живописи были решительно вычеркнуты из списков. Возможно, моя слабость заключалась в неумении давать взятки. Следующий этап - новая отправка разрешенных к вывозу и выкупленных книг. Он повторил предыдущий, семилетней давности, а потому начисто стерся из моей памяти. Не стану описывать самое тоскливое: продажу и раздачу оставшихся книг.

*

Последний акт разыгрывался в полубредовой отъездной кутерьме. Наша команда, включавшая семерых взрослых, одного ребенка и двух девяностолетних бабушек, действовала предельно четко и организованно. Правда, к перелому шейки бедра за год до отъезда, в чернобыльские дни, у моей мамы за пять дней до отъезда добавилась травма головы: упала в ванной комнате, став жертвой своей неистребимой активности. В поезд №20 ее вносили с еще не снятыми швами. Ясно, что книжная тема была отнюдь не ведущей, однако звучала и она.

Москва, 20-22 октября 1987 года. Как сообщили синоптики, таких туманов не было 107 лет. Никакого тяжелого и крупного багажа мы не отправляли, а машина доставила наши чемоданы (по два на отъезжающего) и сопровождающих груз мужчин в аэропорт "Шереметево". Тем временем бабушки, женщины и дети (1) размещены по дружественным квартирам.

Избавившись от багажа, отправляюсь в Голландское посольство, где мой сын успел договориться об отправке по их каналам "книг отца". Теперь я приволок двадцать с чем-то томов, однако посольский работник оторопел, увидев на "книгах отца" знакомые ему имена: Пушкин, Достоевский, Чехов... Да, он готов был помочь вывозу литературных произведений самого отца - но и только. Таковых в ту пору, кроме ротапринтной работы о Достоевском, за мной не числилось. Пришлось извиниться и откланяться.

Последний и решительный акт разыгрался на следующий день, половина которого ушла на сдачу багажа и таможенный досмотр (тема тоже интересная, но о ней в другой раз). Остался минимум времени для последней попытки. Был у меня телефон товарища Бирюковой, кажется, Н.А., которая являлась высшей инстанцией по вывозу книг. Кабинет ее находился на улице Маркса-Энгельса, в тылу библиотеки им. Ленина. Звоню:

- Товарищ Бирюкова? Мне необходимо срочно повидаться с вами.

- Что вам нужно и почему такая срочность?

- Я завтра улетаю. Навсегда. Мне необходимо ваше разрешение на вывоз нескольких книг, и вы должны мне его дать!

- Что значит "вы должны?!"

На том конце провода слышится орлиный клекот, но мне нечего терять, кроме своих книг, и я рвусь вперед:

- Мне нужно пять минут на личный разговор с вами, и я уверен, что вы все поймете и разрешение дадите!

После паузы:

- Где вы находитесь?

- В аэропорту "Шереметево".

- Через двадцать минут я ухожу в министерство. Вы все равно не успеете!

- Успею! Умоляю вас - ждите!

Шофер попался лихой. Сквозь густой туман мы неслись на предельной скорости. Красная "десятка" повисла на баранке. Потом еще одна.

Бирюкову я изловил на выходе. Суровая женщина средних лет с непонятно-чернильным цветом волос. Я запомнил ее с 80-го года, когда приходил сюда же на разведку, еще не зная о грядущих отказах. Тогда она казалась помягче.

- Что у вас за пожар? Говорите быстрее - я опаздываю на совещание в министерство.

- Я - филолог, преподаватель русского языка и литературы. Это мой хлеб и моя жизнь! В любой стране я буду заниматься этим и только этим! Здесь (я потряс кожаным чемоданчиком) огрызки собраний сочинений, не пропущенные киевскими бюрократами. Остальные тома уже там, куда я еду. Вы можете, вы должны сделать доброе дело!

- Давайте сюда ваши книги!

Бирюкова вырвала чемоданчик из моих рук: видно, она действительно торопилась. Сперва унесла книги в другую комнату, потом вернулась, вывалила их на канцелярский стол и стала быстро заполнять какие-то бланки, прихлопывая их печатью. При этом она рычала и бормотала что-то невнятное. Но вот последняя печать поставлена.

- Это черт знает что! Забирайте ваши книги! Ужас, чертовщина какая-то!

Не глядя в мою сторону, Бирюкова судорожно застегивала пальто и сумку.

- Что "ужас", Надежда Алексеевна?

- Ужас, что такие люди уезжают!

Это было сказано уже на вылете из комнаты, и лица Бирюковой я не видел. Не услышала она и моих слов:

- Может, еще встретимся.

*

Ни с одной из вывезенных книг я не расстался. Они смешались с купленными уже здесь и живут своей жизнью, понемножку старея, желтея страницами. Рядом с ними как-то теплее. Спасибо вам, товарищ Бирюкова, кажется, Надежда Алексеевна! Вы сделали доброе, хорошее дело. Едва ли вам часто это удавалось.

Спасибо и нашей почтарке Дусе, и Кате с вокзальной почты. Спасибо всем, кто делает добро, независимо от их личных мотивов.

Книги рядом со мной, во мне, вокруг меня. Они не стоят без дела. Жаль только, что все меньше становится людей, которые просят их почитать. Но ведь то же самое и там, дома, на родине моих книг. Мириться с этим не хочется и не буду. До последнего, пушкинского: "Прощайте, друзья!"

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(271) 5 июня 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]