Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(271) 5 июня 2001 г.

Виталий ОРЛОВ (Нью-Йорк)

"ИГРАЛ ПРЕД ЗЕМЛЕЙ МОЛОДОЮ"

Творчество Шагала - поэтическая метафора его собственной биографии.

Лионелло Вентури.

 

В любое время дня или даже ночью вы можете поехать на Линкольн-плаза в Нью-Йорке, присесть на ограду фонтана в центре площади и на фасаде Метрополитен-Опера рассматривать росписи Марка Шагала, которые называются "Источники музыки". Шагал завершил работу над ними спустя два года после того, как в 1964 году разработал стеклянный фасад здания ООН. В том же 1964-ом созданный Шагалом витраж был установлен в Union Church - фамильной церкви Рокфеллеров к северу от Нью-Йорка, который безусловно представляет собой одно из самых больших мировых достижений в этой области искусства.

К тому времени, когда были сделаны эти работы, М.Шагал был уже всемирно известным мастером. Но в США художник не всегда пользовался любовью публики. В Нью-Йорке М.Шагал провел годы с 1941-го по 1947-ой, спасаясь от фашистского нашествия на Европу. В этот период и состоялась масштабная выставка произведений М.Шагала в музее Модерн Арт, после которой вежливое снисхождение к его работам сменилось трепетным восторгом. Сегодня в МоМА, как и в музее Гуггенхейма, американцы могут видеть несколько первоклассных работ великого художника. Но вот чего они не видели никогда, даже несмотря на то, что в 1996 году в Еврейском музее были выставлены некоторые работы Шагала, хранящиеся в западных коллекциях, так это большинства работ М.Шагала, созданных им, когда он жил еще в России, оставленных им в России, и справедливости ради нужно сказать - до недавнего времени никем не виденных не только на Западе, но и в самой России. И вот теперь американцы могут это сделать на потрясающей уникальной выставке в Еврейском музее: "Марк Шагал: Ранние работы из российских собраний".

Нельзя, мне кажется, не полюбить выставленные эти ранние работы Шагала, от которых, впервые собранных вместе в таком невероятно большом количестве, захватывает дух, потому что, чудом сохранившиеся, они являют собой едва ли не все то лучшее, что создал мастер между 1908 и 1920 годами, когда он работал в России, и что потом до конца его долгой жизни так или иначе присутствовало в его творениях.

"Да, я всегда вспоминаю мой город, и он почти на всех моих картинах, - писал М.Шагал под конец своей жизни. - Сижу в Saint Paul, не выезжаю почти в другие города. Но моя родина всегда на моих картинах".

Марк Шагал родился 7 июля 1887 года на окраине Витебска, входившего тогда в черту оседлости. Его бедная еврейская семья была многодетной: у старшего Марка был один брат и семь сестер. Учиться рисованию он стал только в девятнадцать лет, зато учителем его был известный художник Иегуда Пен, которого российские власти, известные своим отношением к еврейским именам, до недавних лет называли Юрием. К тому времени И.Пен открыл в Витебске первую художественную школу для еврейских детей, в которой, кроме Марка, учились несколько ребят, впоследствии ставших известными мастерами. Кстати сказать, несколько великолепных работ И.Пена, которые на Западе видят впервые, предваряют выставку М.Шагала в Еврейском музее...

Пройдет не так много времени, и Марк пригласит своего учителя преподавать в Народное художественное училище, которое новая власть в 1918 году поручила Шагалу организовать в Витебске.

И. Пена убили в 1937 году при таинственных, до сих пор не выясненных обстоятельствах, но большинство его произведений было чудесным образом спасено: их эвакуировали во время Отечественной войны на Восток, а затем возвратили в витебский и минский музеи.

Учебу живописи Марк продолжил в Петербурге, занимаясь в течение двух лет в школе Н.Званцевой у Л.Бакста и М.Добужинского. В 1910 году он уезжает в Париж, незадолго до этого познакомившись со своей будущей женой Беллой Розенфельд. И "День рождения", и "Прогулка", и еще десяток полотен Шагала - это все Белла. Но особенно вдохновенно - радостное из них - "Над городом". Город в нижней части полотна - провинциален и патриархален: блеклый утренний туман висит над домами и садами, холмами и заборами, около которых бродят люди и козы. Но это не какая-то географическая единица, а мир вообще, людская жизнь во всех ее измерениях. Летящая молодая пара, изображенная совсем в иных масштабах, сопоставлена с этим трогательным людским уголком жизни как нечто находящееся в другой ипостаси. Счастье вознесло возлюбленных над земным и обычным, изменив их самих.

При всей портретной узнаваемости Белла и Марк на этих полотнах странным образом друг на друга похожи. Впрочем, по древнему поверью, если двое любят друг друга, они тогда и становятся друг на друга похожими. Но жениться на Белле он тогда не смог: это был мезальянс для дочери богатого ювелира.

Появившись в мировой столице искусств, неисправимый провинциал воскликнул: "Париж, ты мой второй Витебск!" Между тем, работая с невероятной динамичностью и яростной самоотдачей, Шагал стал Шагалом именно в эти парижские 10-е годы. Отправившись в Париж ищущим неофитом, он летом 1914 года вернулся в Россию зрелым мастером, известным художником. Теперь для женитьбы на Белле не было никаких препятствий. Но он приехал сюда не залетным чужеземцем. Русская революция осознавалась им как "лицевое событие века". Борис Пастернак говорил о том, как в конце ХIХ - начале ХХ века "дыханье... времени совсем особенно сложило угол зрения новых художников... Они писали мазками и точками, намеками и полутонами не потому, что им так хотелось и что они были символистами. Символистом была сама действительность, которая вся была в переходах, в броженье, вся скорее что-то значила, нежели составляла, и скорее служила симптомами и знаменьем, нежели удовлетворяла. Это был несущийся водоворот условностей, между безусловностью оставленной и еще не достигнутой". Искусство Шагала сложно и неповторимо соединило в себе "несущийся водоворот условностей" еврейского местечка и эмоционального предчувствия русской революции. Революционный водоворот вовлекает его в активную художественно-общественную деятельность, он даже назначается комиссаром по делам искусств в Витебске.

Но, как говорили древние, "пройдет и это". В 1920 году художник покидает Витебск. Этому предшествовала бурная ссора с К.Малевичем, преподавателем созданной Шагалом в родном городе художественной академии. Малевичу удалось настроить против Шагала студентов, и Марк единственный раз в жизни неожиданно оказался в положении беспощадно критикуемого "слева" консерватора. Дело дошло до того, что Шагалу с женой и дочкой Идой пришлось уехать. Сначала в Москву, а через два года, уже навсегда - за рубеж, в Берлин, а затем - в Париж.

Отчего же Марк Шагал, столь горячо воспринявший революцию в России, деятельный ее участник, покинул страну через несколько лет после Октября? Очень скоро от Шагала, как и от многих других людей искусства, стали требовать "реализма на подножном корму" (В. Маяковский). Росло непонимание и росли обиды художника. В "Моей жизни" Шагал писал: "Что, собственно, требовали объяснить эти передовые товарищи - революционеры: почему корова зеленая, почему лошади поднимаются в воздух, почему?" Почему?

Есть многое на свете, друг Горацио... Когда стало очевидным, что режим не стал открытым ни для евреев, ни для новых художественных течений, Шагал уехал, сказав при этом: "Европа полюбит меня и вместе с ней моя Россия".

Но все эти проведенные в России годы были необыкновенно плодотворными. Именно в этот период он создал, кроме уже названных, такие шедевры, как "Музыка" (вариант этого полотна часто называют "Скрипач на крыше"), "Любовники в голубом", "Еврей в красном", "Автопортрет" и много других.

Марк Шагал. Над городом, 1914-18.

 

Еврейский музей показывает около 60 произведений, в том числе 33 картины, 6 рисунков, 6 иллюстраций к сказкам. Все эти работы привезены из московской Третьяковской галереи, Русского музея в Петербурге, нескольких провинциальных музеев, в том числе поразительная вещь из Пскова "Влюбленные в черном", и еще невиданные раритеты из частных российских собраний.

Все они - приблизительно половина наследия Шагала, хранящегося в бывшем СССР. Чудом уцелевшие во времена всевозможных "чисток", надолго спрятанные от глаз зрителей и заброшенные, но, то ли вопреки, то ли благодаря этому хорошо сохранившиеся, эти работы приведены в порядок, но не чрезмерно, талантливыми российскими реставраторами, что придает выставке несуетную чистосердечность.

Кульминацией творчества Шагала этого российского периода стала выполненная им в последние два года жизни в Москве - с 1920 по 1922 - роспись для Государственного еврейского камерного театра ГОСЕТ - одна из самых сильных и поразительных работ мастера.

Фрески, которые Шагал создал для ГОСЕТ, американская публика увидела в 1993 году на выставке в соседнем музее Гуггенхейма. Но нужно быть благодарными за возможность увидеть их и во второй, и в третий, и в четвертый раз. Две из семи фресок имеют длину более 25 футов, и они вывешены в зале, размеры которого почти что совпадают с размерами ГОСЕТ, так что соблюдены пропорции.

Когда Шагал в 1920 году приехал в Москву, руководители ГОСЕТ Алексей Грановский и Абрам Эфрос предложили ему расписать интерьер первого здания театра в Большом Чернышевском переулке. "Я думал, - напишет Шагал позднее, - что появилась возможность уйти от старого еврейского театра, от его психологического натурализма и фальшивых бород. На этих стенах я смогу, наконец, свободно писать то, что мне представляется верным, что необходимо для возрождения национального театра".

Шагал работал как одержимый. Какое-то время он просто не покидал здание будущего театра. Позже современники назвали этот зал "шагаловской коробочкой".

Сюита росписей состояла из девяти частей. Главным и в пространственном и в образном смысле было расположенное слева от сцены панно "Введение в Еврейский театр". Напротив находился фриз "Свадьба". Под ним, в простенках между окнами, четыре композиции - "Музыка", "Танец", "Театр", "Литература". Слева от входной двери в зрительный зал помещалось панно "Любовь на сцене". В ансамбль входили также плафон и занавес.

На фреске "Любовь на сцене" изображены фигуры балетных танцовщиков в серых и белых костюмах, почти переходящие в абстракцию. Это мир изысканно-авангардного искусства. Танцоры имеют сходство с самим Шагалом и Беллой, а их танец преднамеренно контрастирует с изображенными с юмором жизнелюбивыми фигурами фрески "Введение в Еврейский театр". Марк и Белла, а также их маленькая дочка Ида, присутствуют и здесь, потому что они в равной степени принадлежали к живому миру еврейского местечка, воссозданному в спектаклях театра. Геометризированный фон панно - разноцветные круги, цилиндры, прямоугольники - это нечто вроде разреза Вселенной. Перед нами картина мироздания как арены вечного спектакля жизни. Изображение построено по принципу разворачивающейся спиральной пружины. Четкого верха и низа нет, некоторые люди и животные изображены вверх ногами, другие, подпрыгнув, висят в воздухе, вновь и вновь повторяя излюбленный шагаловский мотив преодоленного земного тяготения. Здесь есть и его собственный портрет, как и узнаваемые портреты А.Эфроса, А.Грановского, С.Михоэлса. Это, однако, не меняет жанровой сущности панно, в котором присутствуют детали самых разных граней еврейской жизни, в том числе проникнутого солнечной радостью восточно-европейского хасидизма: некоторые из персонажей изображены в хасидских одеждах, но они более похожи на акробатов в цирке, чем на обычных актеров. Панно представляет собой и карнавал, и праздник, и живописную притчу.

Росписи театра - свидетельство любви художника к своему народу и его культуре. Шагал знал, что многие зрители, которые придут в этот театр, обязательно захотят увидеть на сцене традиционных героев хасидской свадьбы с ее красочным ритуалом и веселыми танцами. Вот почему он их персонифицировал во фресках "Музыка", "Танец", "Театр" и "Литература" и расположенном над ними панно "Свадьба". Для Шагала, как для шекспировского героя, "весь мир - театр". Люди, животные, предметы - актеры на всеобщей арене бытия. Борис Пастернак писал:

Так играл пред землею молодою
Одаренный один режиссер,
Что носился как дух над водою
И ребро сокрушенное тер.

Именно так "играл пред землею молодою" Марк Шагал в своих произведениях.

Здесь будет уместно рассказать и о другой работе Марка Шагала для Еврейского театра, которой на выставке нет. О ней не без юмора рассказал все тот же Абрам Эфрос в своих воспоминаниях.

Марк Шагал. Драма, 1920.

 

Шагалу поручено было оформить первый после переезда еврейской театральной студии в Москву спектакль "Вечер Шолом-Алейхема". В Шагале, вспоминал Эфрос, "не оказалось театральной крови". Он делал все те же свои рисунки и картинки, а не эскизы декораций и костюмов. Наоборот, актеров и спектакль он превращал в категории изобразительного искусства. Он делал не декорации, а просто панно, подробно и кропотливо обрабатывая их разными фактурами, как будто зритель будет перед ними стоять на расстоянии нескольких вершков, как он стоит на выставке, и оценит, почти на ощупь, прелесть и тонкость распаханного Шагалом красочного поля. Он не хотел знать третьего измерения, глубины сцены, и располагал свои декорации по параллелям вдоль рампы, как привык размещать картины по стенам или мольбертам. Предметы были на них нарисованы в шагаловских ракурсах, в его собственной перспективе, не считающейся ни с какой перспективой сцены... Когда раздвигался занавес, шагаловские панно на стенах и декорации с актерами на сцене лишь повторяли друг друга. Но природа этого целого была настолько нетеатральна, что сам собой возникал вопрос, зачем тушится свет в зале и почему на сцене эти шагаловские существа движутся и говорят, а не стоят неподвижно и безмолвно, как на его полотнах. В конце концов вечер Шолом-Алейхема проходил, так сказать, в виде оживших картин Шагала. Нужен был великолепный сценический такт Михоэлса, чтобы шагаловскую статику костюма и образа соединить в роли реб Алтера...

Шагала возмущало все, что делалось, чтобы театр был театром. Он плакал настоящими, горячими, какими-то детскими слезами, когда в зрительный зал с его фресками поставили ряды кресел; он говорил: "Эти поганые евреи будут заслонять мою живопись, они будут тереться о нее своими толстыми спинами и сальными волосами". Грановский и я по праву друзей ругали его идиотом, он продолжал всхлипывать и причитать. Он бросался на рабочих, таскавших его декорации, и уверял, что они их нарочно царапают. В день премьеры, перед самым выходом Михоэлса на сцену, он вцепился ему в плечо и исступленно тыкал в него кистью, как в манекен, ставил на костюме какие-то точки и выписывал на его картузе никакими биноклями неразличимых птичек и свинок, несмотря на повторные, тревожные вызовы со сцены и кроткие уговоры Михоэлса, - и опять плакал и причитал, когда мы силком вырвали актера из его рук и вытолкнули на сцену"...

На выставку в Еврейский музей я пришел накануне официального открытия, когда были приглашены члены его совета. Вместе с ними я рассматривал картинки из жизни старого Витебска и переводил им шагаловские надписи на русском языке: "Пекарня", "Парикмахеръ", "абонеты (так написано на картине. - В.О.) платятъ вперед".

Когда художник в 1973 году приехал в СССР, все ожидали, что он обязательно отправится в Витебск. Но он не захотел. "Вы знаете, - сказал он в одном из интервью, - в мои 86 лет некоторые воспоминания нельзя ни тревожить, ни обновлять. Я не видел Витебска более 60 лет... То, что я увижу, скорее всего окажется для меня чужим. Мне это невыносимо больно видеть..."

То, что не захотел увидеть художник, в 1988 году довелось увидеть мне. С трудом удалось найти в Витебске дом по улице Дзержинского ╧11, в котором провел детство и юность Марк Шагал. К счастью, он сохранился в прежнем виде. Точнее будет сказать, что его сохранил в прямом, физическом смысле Зяма Менделевич Мейтин - инвалид Отечественной войны, которого после демобилизации здесь поселили. На свой страх и риск (да-да, и страх, и риск!) и на свои скромные деньги он устроил в доме самодеятельный музей, отстаивая его от посягательств местных властей, пытавшихся то его снести, то отдать соседней макаронной фабрике...

Близкие Марка Шагала рассказывали, что незадолго до кончины (ему шел 98 год!) он, вдруг ослабев духом, вообразил, что находится в городе, где он родился. Все окружающее казалось ему витебской окраиной, где лепятся друг к другу маленькие домики, торгуют лавки, лениво бредут прохожие. Вот придет отец, работающий грузчиком у купца-селедочника, вынет из карманов маленькие подарки, зажжется керосиновая лампа, начнется вечер... Жизнь кончалась так же, как начиналась. Только все, что когда-то было реальностью, превратилось в романтический призрак. И этот призрак никогда не покидал сознания Шагала. В его рисунках русского периода есть изображения чудаковатых витеблян - то молодых, то пожилых. Они тащат на головах свои дома, улицу, город с церквами и синагогами. Это характерная шагаловская метафора - слияние человека и мира. В его полотнах, росписях, витражах всегда присутствовали образы детства, что бы они не изображали, пусть даже рай небесный, библейские долины, праздник музыки и что угодно другое. Лирическое собеседование со Вселенной - не выдумка, не поза, не кокетство художника. Это особый и органичный способ мировосприятия. Вот почему его совершенно не заботит такой пустяк, как существование земного притяжения, и на его полотнах летают не только влюбленные и чудаковатые витебляне, но и разноцветные коровы и лошади, зверушки и взлохмаченные курицы, никак этим не озабоченные. На его полотнах появился мир в целом, мир любви, счастья, радости: "Мир во всей его живой архитектуре - орган поющий, море труб, клавир, не умирающий ни в радости, ни в буре". (Н.Заболоцкий). Он связан именно с детством и юностью художника. С годами это качество становится затаенным, внешние подробности жизни - более обычными и прозаическими, а метафора уходит целиком в область искусства. Но та пора, когда у Шагала еще не было душевной разрядки, которую дает творчество, когда метафоричным, сказочным, полным тайных начал и легенд для него оказывалось все окружающее, жизнь витебской окраины оборачивалась как бы средой и материей захватывающе увлекательного, тревожного и радостного, совершенно еще непознанного мира.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(271) 5 июня 2001 г.