Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 11(270) 22 мая 2001 г.

Юрий РОДИН (1936-97)

Все мы вышли из гоголевской "Шинели"

ПАМЯТЬ

Юрий РОДИН

 

В марте этого года я ездил с несколько пёстрой программой в Детройт. Предстояло два чтения стихов и одна математическая лекция в Wayne State University. И, конечно, встречи с друзьями, старинными и новыми. Среди радостей, выпавших мне под синим до безумия весенним мичиганским небом, был вечер в гостеприимном профессорском доме с открытием бесконечного ряда общих знакомых по прежней жизни, чтением стихов из огромной антологии и т.д. Когда настало время расходиться, гостья, сидевшая напротив меня, протянула мне книгу. "За зеркалом". Прочитав имя автора, Юрий Родин, я невольно вздрогнул. Нет, мне не довелось с ним встречаться, хотя, конечно, само имя было "математически" знакомо. Но в Питтсбурге когда-то жила его дочь Наташа. И вспомнились поздние вечера на кособокой веранде - балконе второго этажа над средиземноморским прибоем Squirrel Hill, выносившим из расщелин-переулков иссиня-чёрные хасидские шляпы. Вечера, проходившие в разговорах обо всём на свете, чаще всего политически некорректных, приправлялись столь же некорректными напитками и сигаретами. Тогда я и услышал о родителях Наташи. Давным-давно разъехались мои друзья, уныло пуст и ещё больше накренился, как тонущий парусник, балкон, и вот вдруг - Лена Родина, мама Наташи! Я знал, что Юрия уже нет...

По дороге домой, на пересадке между самолётами, на одном дыхании прочёл книгу. Это был необычный сборник этюдов, эссе на философско-литературные темы, собранных и изданных Еленой Родиной после смерти мужа. Иногда чувствовалось, что читаешь скорее конспект, что, будь возможность, автор ещё прошелся бы "с карандашом" по тексту, но... Но сколько острых, неожиданных мыслей, сколько глубоких, метких наблюдений живой, на каждый шёпот отзывающейся Души! Многое было близко мне. Например, я тоже не люблю Гоголя за его зоологический антисемитизм, особенно чёрный на фоне ослепительного писательского таланта. И тоже, правда несколько иначе, сравниваю его с Диккенсом. Ведь "Пиквикский Клуб", в сущности, - английский кузен Поэмы Гоголя, но насколько человечнее, насколько добрее!

Поклон мой Елене Родиной за эту встречу с её мужем.

ПАМЯТИ ЮРИЯ РОДИНА

Елене Родиной

Ты уже не под этими высями.
Ты не здесь. Вместо встречи земной
Мне осталось общение с мыслями,
Разговор их негромкий со мной.
А разлука для всех нас - надолго ли?
Дамы в Чёрном печальная стать...
Ну а то, что Ты пишешь о Гоголе,
Я и сам бы хотел написать.
Мичиган синей, чем Италия,
Стрелы елей - в голубизну.
Ты увидел ли из зазеркалия
Этот март, этот снег и весну?
В парке птицы кричат, как на паперти,
А по склонам взорвалась трава... -
Где убежище в мире для памяти,
Чем же память наша жива?
Не плитой погребальной, не нишею,
Не прощальною речью в тиши. -
Верной Женщиной, сохранившею
Твоё сердце и пламень Души.

13 апреля 2001 г., Johnstown
Борис КУШНЕР (Питтсбург)


Вниманию читателей предлагается предисловие Елены Родиной из книги Юрия Родина и его этюд о Гоголе 1.

Автором этих заметок является Юрий Леонидович Родин, добрый, умный, замечательный человек, доктор физико-математических наук, профессор, мой муж. Я долго размышляла, прежде чем решилась опубликовать их. Тридцать семь лет нашей жизни мы всё решали сообща, от малого до принципиального. Иногда, конечно, спорили. И это было по-своему интересно.

Юрий ушёл из этой жизни 17 ноября 1997 года. Я осталась одна и всё гляжу вокруг, и не укладывается в голове мысль, что его НЕТ. Это так же непостижимо, как непостижима мысль, что нет больше местоимения "мы". Осталось только "я". Даже буква эта выглядит как-то неустойчиво. Что уж говорить о смысле...

Юрий был прежде всего математиком и искренне верил в её всемогущество. В начале 50-х годов, когда Юре было 14-15 лет, все его друзья вокруг решали кем быть. Юра увлекался буквально всем (кроме иностранного языка, по его собственному признанию). Учительница химии имела все основания ожидать, что из Юры выйдет знаменитый химик (он не раз поджигал и взрывал что-то в доме, проводя очередной опыт); его литературные сочинения были всегда самыми оригинальными и интересными; учитель физики пророчил ему будущее в физике и т.д. Но его выбор пал на математику. Он объяснял это по-своему: "если я знаю математику, я смогу войти при желании в любую область". Можно, конечно, спорить с таким подходом. Но это тот случай, когда каждый решает для себя. И математика стала делом его жизни.

Юрий обладал способностью сосредотачиваться и обдумывать математические проблемы часами, днями, порой месяцами. В таких случаях я замечала что его взгляд становился отсутствующим, он был со мной и одновременно в другом измерении. Я старалась не мешать. Я мысленно гордилась, что он может творить, находясь рядом со мной. Я ощущала тогда, что являюсь свидетелем чего-то очень важного и таинственного, и терпеливо ждала, когда он вернётся из непонятного мне далека. И тихонько, чтобы не спугнуть идею, шептала "запиши". И он писал. Он любил заниматься ночами, когда коммунальная квартира, в которой, кроме нас, жили ещё пять многодетных семей, спала. А утром, как ни в чём не бывало, просыпался в отличном настроении, любил хороший завтрак и уходил в свой Пермский Политехнический или Педагогический, где у него бывало по 10-12 часов в день. Казалось, его энергии нет конца, его увлечениям нет предела. Он стал молодым кандидатом наук, затем молодым доктором. Он стал признанным специалистом в далёкой от меня области комплексного анализа и ещё более загадочных Римановых Поверхностях. О последних я знала только, что это те самые поверхности, на которые он порой улетал от меня.

Так и шли годы. У нас росла замечательная дочка Наташа. Черноголовка, где мы жили в то время, была окружена волшебным лесом. Ландыши, ягоды, грибы. Зимой лыжня начиналась у порога... Юра был удивительным рассказчиком. Наши лесные прогулки были Наташиным Университетом. Наташа унаследовала Юрин ум и доброту, его повёрнутость к миру и доброжелательность. О чём бы Юрий ни рассказывал, ей всё было интересно. Иногда она спрашивала то ли с удивлением, то ли с недоверием: "Откуда ты всё это знаешь, папа?" "Я читал", - был ответ.

Он действительно всегда читал и поражал меня своим неустанным интересом ко всему окружающему. Было время, когда он всерьез заинтересовался экономической географией. Потом, увлёкшись физикой, он написал научно-популярную книгу "Этот бесконечный дискретный мир. Осциллирующая струна рассказывает...".

Не издали. Книга получилась какая-то нетрадиционная. Юрин романтический подход, который я могла бы лучше всего выразить словами В.Блейка,

В одном мгновении видеть вечность,
Огромный мир - в зерне песка,
В единой горсти - бесконечность
И небо - в чашечке цветка, -

был категорически чужд редактору. А Юре было скучно с ним спорить. И книга осталась в виде рукописи. Как и эта книга, и другие интересные его исследования. А рукописи, как известно, не горят...

70-е годы в экономическом смысле были вполне благополучными в стране. Но Юрий предвидел приближающийся крах системы и написал книгу "Кибернетика Социализма. Экономические законы и перестройка", где наглядно показал как мы приближаемся к крушению. Конечно, опубликовать книгу не удалось. Да мы и не пытались. Зато сколько удовольствия Юрий получил от процесса обдумывания, обсуждения и изложения!

Юрий любил работать, слушая музыку. Он мог слушать с закрытыми глазами, и тогда по выражению его лица было видно, что он "в мелодии". Часто музыка служила фоном. Но она звучала в нашем доме всегда. Юрий узнавал музыкальное произведение, автора, иногда даже исполнителя с первых аккордов. Он любил и глубоко понимал живопись. Я думаю, мы прошли с ним десятки километров по залам музеев. Всем его увлечениям сопутствовало увлечение литературой. Особенно русской литературой. Это увлечение соперничало со страстью к математике. У Набокова в "Пнине" есть такое любопытное замечание: "Читатель - это не тот, кто читает, а тот, кто перечитывает". Таким читателем был Юрий. У него был аналитический ум математика, отличная память (правда, избирательная. Неразрешимой проблемой бывало найти какую-либо вещь в квартире или запомнить, что телефон справочной в США не 09, как в Москве). У него был какой-то удивительно светлый взгляд на мир и вера в то, что, несмотря ни на что, восторжествует человеческий разум.

Толчком к написанию этих литературных заметок послужила наша эмигрантская судьба. Мы подали заявление на эмиграцию в ОВИР в мае 1979 года, накануне Международных Олимпийских игр. Казалось, мы хорошо рассчитали: советские власти захотят быть лояльными в глазах мировой общественности, что выразится в волне эмиграции. Эта волна вынесет нас прочь. Не могли мы предвидеть Афганских событий, начавшихся осенью 1979-го. И мы застряли. Как оказалось, на девять долгих лет. Нелёгкое это было время. Часто казалось, нет выхода из этого пленения, нам не пройти сквозь железный занавес. И, бывало, Юрий говорил с горечью: "Что-то математика "не идёт"". Он работал дома, за своим письменным столом, часто слушая своего любимого Листа, много читал и перечитывал. Когда я возвращалась домой с работы, мы вели бесконечные разговоры. Часто это были литературные беседы, в которых я была в основном благодарным слушателем. "Ну как ты думаешь, почему Достоевский, будучи человеком безусловно религиозным, написал, что красота спасёт мир, а не Бог спасёт мир?" Эта мысль буквально гипнотизировала Юрия. Она коррелировала с его собственной верой в добро и красоту.

Мы жили очень напряжённой жизнью. Много иррационального было в самом нашем существовании. Возможно, именно оно, это иррациональное, помогло нам выжить, сохранить оптимизм. Мне кажется, Юрию было труднее, чем мне. Я как женщина была больше озабочена бытом и ежедневной суетой. Я уходила на работу, общалась со своими "боевыми подругами", и это помогало, отвлекало. Юрий работал в основном дома, в окружении своей библиотеки, и ждал моего возвращения. Дорога домой с работы была прямая, как стрела, и я издали видела окно нашей квартиры и Юру, который заслонял своей большой фигурой всё окно. Когда я подходила немного ближе, я могла различить, что он машет мне обеими руками. Машет так, как будто мы расстались по меньшей мере месяц тому назад.

Однажды у Юры возникла идея записывать свои мысли, чтобы вечером поделиться ими со мной. Эти Юрины заметки, его "уход" в литературу от грустной реальности, был для нас обоих живительным источником. Так и проходили наши вечера: Юрий читал мне написанное за день, а я печатала "тёплые ещё" странички. Он шутил по этому поводу и называл меня "моя Сниткина".

Всё, от первой до последней строки, написано было примерно 20 лет тому назад. У нас не было плана издать эти размышления. Где-то в 1982-ом эмигрантская борьба захлестнула нас, заметки были забыты, затерялись среди прочих бумаг. Многое мы пережили за годы "отказа". Несколько раз власти делали попытку нас уволить с работы. Нас буквально спасли, рискуя собственной, если не головой, то карьерой, наши друзья, учёные. Были провокации КГБ, семинары отказников, участия в антиправительственных выступлениях учёных. На наши многочисленные запросы ОВИР отвечал лаконично и категорично: "ваш отъезд нецелесообразен". Отказ следовал за отказом, инфаркт за инфарктом. Плюс тяжёлый диабет. Юрий объявил голодовку протеста. Выжили чудом. Нас выпустили в мае 1988 года. Те, кто прошёл эмиграцию, понимают, что такое - начать всё сначала. Но всегда был со мной рядом Юрий, его твёрдая рука, его юмор, порой хулиганский, его мужество и бесконечный оптимизм. И будучи уже смертельно больным, он неизменно говорил мне: "Не горюй, Алёнка. Я сегодня намного лучше себя чувствую. Похоже, дело идёт на лад".

Я наткнулась на эти заметки уже после Юриной смерти. Перечитала их. Мне показалось, что они могут быть интересны не только для меня. Они не претендуют на роль профессионального литературного исследования, но могут быть расценены как возможность побеседовать с очень интересным, нетривиальным человеком, которым был Юрий Родин, мой муж.

Мне хочется поблагодарить наших дорогих друзей за их добрую память о Юре. Особая моя благодарность Жене и Арону Каценелинбойгену, без дружеского участия и помощи которых эти заметки не были бы изданы.

Елена РОДИНА.


Вступая в сумрачный мир гоголевских фантазий, я испытываю некоторую робость. Гоголь никогда не был моим любимым писателем. Его не любят и многие мои сверстники. У меня к Гоголю особый счет. Никогда ни один еврей не простит ему антисемитизма, не простит жидка Янкеля, где не просто ненависть, а попытка раздавить человеческое достоинство целого народа. Впрочем, я несправедлив. Разве о немцах в "Невском проспекте" он писал лучше? А Достоевский о поляках и о тех же евреях? И разве сама черта оседлости не подарена благодарному человечеству великим русским поэтом, юстиции министром великой матушки Екатерины Гаврилой Романовичем Державиным? О великая, могучая, правдивая и свободная русская литература!...

Когда мужик не Блюхера
И не милорда глупого -
Белинского и Гоголя
С базара понесет?

А на кой черт мужику Белинский? И кому он вообще нужен, этот недоучившийся моралист?

Гоголь - иное дело. Гоголь может покрываться пылью, но Гоголь жив и нужен людям. Его поразительный гений универсален, творчество поражает широтой охвата. Более того, творчество этого писателя, столь национальное, а во многом даже этнографическое по форме, имеет, несомненно, мировое значение.

Его творчество необъятно. От народных рассказов и волшебных сказок "Вечера на хуторе близ Диканьки" и героической повести "Тарас Бульба" (интересно, что сказал бы современный западный читатель об этой литературе?) к замечательным комедиям ("Женитьба" и "Игроки" и сейчас увлекательны и смешны на сцене) и вершине его творчества - "Петербургские повести", "Мертвые души", "Ревизор". И, наконец, "Выбранные места из переписки с друзьями". Такая галерея образов, без которой русская культура вообще немыслима. Что делает этих людей столь необходимыми и близкими нам? Почему анекдот о человеке, сбежавшем в окно от венчания, становится частью нашей души? Почему Плюшкин, неизмеримо более примитивная личность, чем Шейлок, остается рядом с ним, почему Собакевич или Коробочка оказываются вдруг столь значительны? Как найти объяснение, как объяснить гениальность? А ведь впереди еще поразительный мир уездного города в "Ревизоре" и "Миргороде", загадочные "Петербургские повести", Тарас Бульба с сыновьями и много, много другого. И, может быть, самое главное, что открыл Гоголь, - мир маленького человека, идею самодовлеющей ценности этого мира и - главное для нас - связь этого маленького мира с огромным и сложным миром всего человечества. Если пушкинский маленький человек был совершенно изолирован от мира ("Станционный смотритель", "Дубровский"), то у Гоголя дело обстоит совершенно иначе. И та пуповина, которая связывает его с человечеством, - это фантастическое.

Прежде чем обратиться к обоснованию этой мысли, сделаем одно замечание. Герой Гоголя статичен. Мы его получаем сразу в том виде, который интересует автора. Страницы, где описывается молодость Чичикова, - наименее удачные и наименее убедительные в поэме. Да и биография эта - описание жизни, а не становление героя. Он на скамейке первого ученика уже готов для фрака брусничного цвета с искрой и мыла, придающего необыкновенную гладкость щекам. Герой Гоголя не только статичен. Он, как уже говорилось, неинтересен. От знакомства с Маниловым или с Иваном Александровичем Хлестаковым удовольствия не получишь. Для Гоголя это просто строительный материал. Так краснодеревщик из маленьких неинтересных кусочков дерева складывает прекрасный, красивый паркет. И локоток Манилова помещается при этом точно у плеча Собакевича.

Итак, все это должно быть у Гоголя связано с общечеловеческим. Поэтому и в "Мертвых душах", и в "Ревизоре" так отчетливо чувствуется привкус фантастического.

Возникает простой вопрос: как такая мелкая и незначительная личность, как Хлестаков, мог произвести столь разрушительное действие в мирке того уездного города, куда бросила его злая судьба да карточное невезение? Первый ответ, который приходит в голову, - это означает, что сам этот мирок был непрочен. Но как раз этот ответ попросту неверен. Порядок, описанный в "Ревизоре", в высокой степени стабилен. Он складывался чуть ли не столетиями и держался бы еще очень долго. Как же могло получиться, что пустейший столичный хлыщ мог в два дня уничтожить немолодого, опытного и очень неглупого Городничего? По-видимому, это означает, что Хлестаков совсем не так прост, как кажется на первый взгляд. Его трудно разгадать, если оставаться в рамках творчества Н.В.Гоголя, но более широкие литературные ассоциации дают ключ к этому вопросу.

Приступая к созданию своего самого зловещего героя, Петра Верховенского в "Бесах", Ф.М.Достоевский прямо ссылается на Хлестакова. Но Петр Верховенский - воплощение зла. Более того, это воплощение той силы, которая сегодня угрожает существованию человечества, - это олицетворение фашизма в его самой гнусной, самой отвратительной, самой отталкивающей форме, достойный предшественник, вернее провозвестник, Геббельса и Абу- Нидала. Все силы зла, которые только можно вообразить себе, сосредоточены в Верховенском.

В кошмаре Ивана Карамазова черт также вспоминает о Хлестакове.

Еще через семьдесят лет М.А.Булгаков создаст в "Мастере и Маргарите" своего Коровьева и поставит последнюю точку. Коровьев, конечно, поразительно похож на Хлестакова. И внешность, и манера говорить не оставляют здесь ни малейших сомнений. Но Коровьев - не воплощение зла, он сам есть зло. И перефразируя одного из героев "Мастера и Маргариты", мы воскликнем: "Хлестаков - он черт!" Вот в чем разгадка! Вот ради чего написан "Ревизор". Это пьеса о том, как черт приходит в мир, и что из этого получается. Вечный сюжет. Гете, Гоголь, Достоевский, Булгаков - да они ли одни! - писали об этом. Но Хлестаков - не Мефистофель: ни плаща, ни шпаги. Он совсем не страшный, скорее смешной и жалкий. А что страшно в этом мире? Что такое ад? Не зря Достоевский на первых страницах "Братьев Карамазовых" задает вопрос: есть ли в аду крючья? Многие из нас знают, что такое ад, и знают, что крючьев там нет. Об этом хорошо сказано в "Кошмаре" Ивана Карамазова. Мой черт - мой двойник, потому что каждый носит свой ад с собой, если только он не отпускает его своим ближним по долгу службы с 9 до 17 часов. Но здесь мы немного уходим от темы. И Хлестаков, и Коровьев - это не ад нашей души. Это тот ад, который один человек щедро дарит другому. Здесь речь идет о зле, живущем вне нас. Какое оно, это зло?

Еще до "Братьев Карамазовых" один из героев "Подростка", Тришатов, говорит, что если б он писал оперу о Дьяволе, то он отдал бы главную партию тенору. Мысль, которая, будучи раз высказанной, сразу становится очевидной. Высший ужас. Не бас, не грохот, тоненький, дребезжащий, пошленький тенорок из концерта по заявкам, страшный своей обыкновенностью, своей всепроникающей серой обыкновенностью. Это и есть Хлестаков. Замечательный современный композитор А.Шнитке воплотил эту мысль в музыку. Мелкое, пошлое, тривиальное танго - у него тема дьявола. Вспомним самых страшных злодеев в истории - Гитлера, Сталина, Пол Пота - какая человеческая мелкота! Они серы, они тривиальны, они мерзки, они отвратительны своей ничтожностью. Но яркие, гордые, прекрасные люди, раздетые догола и остриженные, шли в газовые камеры по приказам этих ничтожеств. Януш Корчак и мать Мария, Осип Мандельштам, погибший в далеком Владивостоке от голодной и холодной пытки. Люди, не забывайте о них, и пусть не будет у вас мысли о том, что порядочный человек не унижается до этой грязи! Если человечество уничтожат, его уничтожат не оперные злодеи, его уничтожит тихое, пошлое, дребезжащее, дрянненькое танго, пахнущее лосьоном для бритья и дорогим коньяком. Такие мысли приходят, когда читаешь Н.В.Гоголя. Хлестаков и Чичиков, как похожи эти два героя: оба простые, оба ничтожные, оба посланы преисподней. Хочется написать - приход Дьявола в мир, столкновение между добром и злом, между черным и белым. Ничего подобного. Белого, добра - нет. Дьявол приходит в мир, который сам есть воплощение дьявола. Это, может быть, самое неожиданное здесь. Нет столкновения добра и зла. Мир гармоничен, он весь - воплощение зла. И добряк-губернатор, вышивающий гладью, и почтмейстер Иван Андреевич, и благодетели населения - полицмейстеры, и даже та унтер-офицерская жена, которая сама себя высекла, - все они хороши. Скучно жить на этом свете, господа!

И было бы совсем скучно, если бы не случались в мире порой удивительные происшествия. Об этом - "Петербургские повести".

Невский проспект волшебен. Гоголь говорит об этом весьма откровенно. Самые невероятные вещи могут происходить в этой стране. Носу, обыкновенному носу, наскучило помещаться между щек почтенного коллежского асессора, вернее, майора Ковалева, и он оказался, завернутый в тряпицу, в стряпне цирюльника Ивана Федоровича, а затем - в одежде статского советника, да еще по ученому ведомству, гулял на глазах у всех по Невскому и даже заходил в церкви. Если такое возможно, то чего же еще хотеть, милостивые государи. Дальше, как говорится, некуда. И, действительно, в этом мире возможны любые обманы, любые ошибки, любые просчеты.

И вот волшебные силы превращают возлюбленную художника Пискарева в тривиальную вульгарную проститутку. Но высокая душа Пискарева не поддается обману и вызывает иной, настоящий образ возлюбленной. Как здесь не вспомнить встречу Германна со старой графиней: "Я пришла к тебе против своей воли, но мне велено исполнить твою просьбу". Но какая пропасть между этими двумя сценами. Пушкинский герой сам виноват в наваждении. Злые силы его существа жертвуют всем - любовью, счастьем, любимой женщиной - во имя алчности и честолюбия. И он гибнет, не стерпев внутреннего конфликта. Иное дело Пискарев - чистый, благородный и сильный. Петербург наслал на него наваждение. Петербург не злонамерен, нет. Фантомы Невского проспекта живут в другом измерении. Они не стремятся приносить зло, им просто безразлично, они не знают разницы между добром и злом. Эта разница известна только людям, для истории.

Что люди? Что их жизнь и труд?
Они прошли, они пройдут.

Но Пискарев не примиряется с фантомом, он борется, он побеждает его, вернув предмету любви его настоящий облик. Что нужды, если он гибнет при этом!

Еще более зловещий фантом живет в "Портрете". Второй вариант повести - тривиальная назидательная история о художнике, продавшем свой талант за деньги, - малоинтересен. Но зато первоначальный замысел внушает тот леденящий ужас, который он должен был внушать. История о том, как человек встретил дьявола и как дьявол незаметно завладел его душой. Боги, как страшен этот мир! Да, человеческая душа - игрушка внешних (злых? или просто просто безразличных к человеку? Об этом еще напишет Булгаков) сил.

И вершина гоголевского реализма (или романтизма?) - Акакий Акакиевич Башмачкин, маленький тихий человечек, с которым случилась большая неприятность - его старая шинель прохудилась, и чинить ее портной не захотел. И вот, волею Николая Васильевича Гоголя, Башмачкин, вместо того чтобы пойти к старьевщику и купить себе другой "капот", как все делают, поступил вдруг совсем иначе. Неведомыми путями, ценой невероятных жертв, он собрал деньги на новую шинель. Это неправда, что Акакий Акакиевич не способен к решительным действиям. Потратить деньги, заработанные за всю жизнь, в одночасье на новую шинель для него не проще, чем для Подколесина жениться, для Раскольникова убить старуху, а для Наполеона махнуть рукой пушкам, стоящим на паперти Св. Роха. Восемьдесят рубликов, господа хорошие, да на воротничок, хоть и не куница, но первосортная кошка. Да-с, это, конечно, поступок. И вот бедный Башмачкин сталкивается с Петербургом. Как и Евгений у Пушкина. Потеря шинели ведь не меньшая потеря для Акакия Акакиевича, чем потеря Параши для Евгения. А дальше - и похоже, и непохоже.

Добро, строитель чудотворный! -
Шепнул он, злобно задрожав, -
Ужо тебе!

Это у Пушкина. Но Евгений испугался своего бунта, испугался, смирился и погиб. Не то Башмачкин. Он сам превращается в фантом - и мстит, мстит, мстит всем, не исключая людей генеральского даже звания. Это не развитие образа, нет. Все это было в душе маленького человека. Он просто не знал об этом, не знал себя. Ведь еще в "Страшной мести" Катерина не знала и доли того, что знала ее душа. Так у Гоголя возникает новый мотив - соприкосновение с историей открывает душу, подсознание героя. И какого героя! Это не мятежники, богатые душевно герои Достоевского. Это человек, которого мать назвала по отцу - Акакием, потому что другие предложенные ей имена были Моккий, Соссий, Хоздазат, Трифилий, Дула, Верхасий, Павсикакий и Вахтисий. "Уж если так, пусть лучше будет называться, как отец его". Поистине. И вот этот-то - низенького роста, несколько рябоватый, несколько рыжеватый, несколько даже на вид подслеповатый, темный и забитый до предела человечек - оказывается героем, способным не только на поступок, но и способным возмутиться, даже восстать против этого холодного, морозного, фантастического Петербурга. Он носит в себе, не подозревая этого, такую силу гнева, которая позволяет ему стать вровень с историей, не только как жертва, но и как символ, соединяющий человеческое и сверхчеловеческое.

Интересно, что наряду с петербургской темой в творчестве Гоголя ясно прослеживается тема провинции. Может быть, крайнее ее выражение - "Старосветские помещики", "Иван Федорович Шпонька и его тетушка". Но и "Ревизор", и "Мертвые души" - тоже ведь провинциальная тема. В провинции нет этого туманного, фантастического, иррационального начала, которое мы связываем с коллективной бессознательной жизнью человечества, с историей. Напротив, провинция - это мир человеческий. И хотя люди здесь неинтересные, скучные, часто вороватые - но в них есть много симпатичного; многие их слабости простительны. И даже сам Антон Антонович Сквозник-Дмухановский не лишен некоторых симпатичных черт, а уж в истории Пульхерии Ивановны и Афанасия Ивановича Гоголь поднимается до высокого драматизма. И если Петербург - символ и средоточие исторического движения, то, напротив, провинция - это застой, это антиразвитие. И жители этого края, если они и интересны писателю (и читателю), то не сами по себе, а лишь как паркетины, составляющие единый и порой удивительный рисунок. Ни о каком подсознании отдельного человека здесь нет и речи. Уходит история - уплощаются, растворяются и человеческие души. И остается Коробочка или, на худой конец, тетушка Ивана Федоровича Шпоньки.

Но, конечно, ни капли поэзии вы там не найдете. Поэзия - это удел народа, но не всякого. Это ни хлестаковский Осип, ни Петрушка и ни мужики, обсуждающие вечную проблему, доедет ли колесо чужой брички до Казани или до Москвы, или не доедет. Это обитатели "Майской ночи" и "Страшной мести", это казаки из "Тараса Бульбы" (ничего, конечно, общего не имеющие с реальными казаками XVI века), это шумящая, гогочущая, пьющая, любящая и радующаяся жизни толпа Сорочинской ярмарки и несчастный Хома Брут, это Парася, притопывающая перед зеркалом: "Ах, как я хороша!" Если вспомнить известное положение Юнга, гласящее, что бессознательная жизнь человечества воплощается в мифах, то начинаешь смотреть на красочный мир "Вечеров на хуторе близ Диканьки" другими глазами.

Эти захватывающие, жуткие и веселые истории оказываются символами, требующими тщательной расшифровки, глубокого анализа. И Бог знает, сколько человеческих судеб, таинственных поворотов истории найдете вы в страшной символике "Вия", в историях о том, как запорожский казак играл в карты с самим чертом, в предании о цветущем папоротнике.

Но иногда писатель сам раскрывается перед нами, и вдруг начинаешь понимать, что легенда, рассказанная в "Страшной мести", - это совсем не шутка. Эта история о Великом Грешнике, представленная Гоголем в форме народной легенды, станет одним из главных лейтмотивов творчества Достоевского, где она будет преломляться в других, неузнаваемых жанрах, будет сливаться и взаимодействовать с другими, столь же иррациональными проявлениями человеческой личности. Пройдет еще несколько десятков лет, и мы обнаружим эту тему во многих вещах Булгакова.

Был еще один великий писатель - современник Гоголя, в чьем творчестве появилась тема маленького человека, бьющая с еще большей силой, чем у Гоголя. Это Чарльз Диккенс. Но какие разные миры и какие разные люди. Мир Диккенса насквозь рационален. Человек - кузнец своего счастья. Тратить на пенни меньше, чем зарабатываешь, - обеспеченность, тратить на пенни больше - банкротство. Злодеи должны быть - и будут - наказаны. (Конечно, мир Диккенса не всегда так прост. Его перу принадлежит и "Повесть о двух городах", с ее мудрым, проницательным и грустным видением истории.) Вера Диккенса в справедливость здесь, на земле, так горяча, что его книги и впрямь наказывали злодеев и восстанавливали справедливость - вспомним воздействие его творчества на английскую систему народного образования, вспомним судьбу злодея-учителя, имевшего несчастье стать прототипом одного из его героев. Сердце Диккенса, одно из самых удивительных и благородных сердец, бившихся на земле... Может быть, только сопоставляя этих двух гигантов, таких различных и таких в чем-то схожих, начинаешь понимать, как важен для людей сумрачный вечерний свет гоголевского творчества. Мы перечитываем Гоголя. Как много чувств, сколько образов проходит перед мысленным взором читателя. Здесь рядом герои Достоевского и где-то далеко впереди налитые кровью глаза Понтия Пилата. Яду мне, яду!


1 Книгу можно приобрести по адресу: 

Yelena Rodin 
15932 West Eleven Mile Rd 
Southfield, MI 48076 
Тел: (248) 569-1891 

Стоимость книги $12 ($10 + $2 пересылка). 
Приложите, пожалуйста, чек или money order на имя Yelena Rodin, почтовый адрес и телефон получателя.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 11(267) 22 мая 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]