Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(269) 8 мая 2001 г.

Вера ЗУБАРЕВА (Филадельфия)

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МОЕГО ОТЦА, КИМА БЕЛЕНКОВИЧА

Вера Зубарева с отцом, Кимом Беленковичем

Мне снится возвращение домой:
Потемки, перепутанные вещи,
И по музею паутин и трещин
Разгуливает лунный свет хромой.

Я - в комнате. Я вновь ее жилец,
Безвременно и заживо уснувший.
И образов отравленные пунши -
Как множество сатурновых колец,
Которые вот-вот его задушат.

Предметы детства
Смотрят из чернот
Немого фильма,
Чей отснятый ролик
Открыл мне новый дубль и эпизод,
Как будто прошлое сменило облик.

Какие разветвления судеб
Я отыщу в раскопках прежних комнат?
Чей одинокий, медленный ущерб
Всплывет как ностальгирующий опыт?
Куда вернусь? В какое из пространств,
Из жизней неслучившихся, но бывших,
Которым мой возврат - последний шанс?
Опять ребенок ждет, чтоб день погас,
Помигивают черепки на крышах,
Сосулек разлетается акрил
На вновь замысловатые детали,
И брызжут стекла, словно воздух был
Подернут тонким льдом по вертикали.

Хочу ли я вернуться туда, в те стены, которые преграждали и одновременно предохраняли, в те лица, которые отторгали и одновременно притягивали, впечатываясь в чувства вместе с прелым запахом поздней осени? Хочу ли я вернуться туда, в тот город с маяком и величественной лестницей, чтобы петлять его таинственными дворами с решётчатыми балконами, увитыми диким виноградом?

Пожалуй, хочу вернуть, но не вернуться. Хочу вернуть шаги, и негромкий голос отца, и шум трамвая, и туманное утро со стонущим голубем. И быть такой, как тогда, и немножко такой, как сейчас, чтобы лучше дорожить всем этим...

По воспоминаниям моей мамы, когда я родилась, папа подошёл ко мне, посмотрел и воскликнул: "Лоб мой!" Но, как оказалось, не только лоб, а и то, что внутри лба, тоже досталось мне по наследству. Папа был не только капитаном дальнего плавания, мужественным и сильным человеком, но и талантливым журналистом и прозаиком, издавшим в 1968 году небольшую книгу прозы "Голубые мили" - свою первую книгу, на гонорар которой мы купили мебель.

Перо его завораживало читателя. Выстраивались очереди в газетные киоски за номером с его очередным очерком. Из редакций приходили всё новые запросы на его работы. Его тёплый, негромкий голос привлекал своими неофициальными интонациями, своим редким даром эмоционального воздействия на тех, кто был чуток к красоте мира и слога.

 

"Уважаемый товарищ Беленкович!

Ваши два материала "По Суэцкому каналу" и "В Сингапуре" опубликованы. Посылаем Вам номер "Советского Флота" с Вашими путевыми заметками о пребывании в Сингапуре. Надеемся, что сотрудничество, которое установилось между нами, на этом не прекратится. Мы бы хотели иметь "путевые заметки советского моряка" о посещении Гонконга, портов стран Среднего и Ближнего Востока, США и Англии. <...>

С уважением,

Редактор газеты "Советский Флот" по иностранному отделу В. Юрзанов".

 

Одна из ведущих в то время газет Министерства морского флота СССР, "Водный транспорт", поручила отцу написание очерков и репортажей для газеты и выдала специальную бумагу, в которой просила работников Черноморского пароходства "оказывать тов. Беленковичу содействие в сборе материала".

Нет, это не были формальные заметки обозревателя, сдобренные необходимой долей патриотизма. Это было живое слово о мире, проникновенное, полное психологизма, с неподдельной ностальгией моряка по своему берегу, родному и далёкому, достичь который можно было только преодолевая шторма и ветра, и зачастую рискуя жизнью. Сколько неподдельной любви к дому и родному городу сквозило в каждой его строчке! И читатель, как бы скептически не был настроен к реальности, всё равно вдруг проникался этим неизбывным теплом и стоял в очереди за его поддержанием. Письма приходили и от читателей, и от редакторов. Вот, к примеру, отрывок из письма заведующего отделом информации газеты "Молодёжь Украины", А.Розена:

"Итак, в период 17-30 апреля вышло шесть Ваших очерков. Последний, седьмой, будет опубликован после праздничных дней: числа 6-7. В коллективе, да и читатели очень довольны этим материалом. Не стоит бросать это дело: у Вас бойкое перо, мы не очень правили воспоминания. Приятно было их править".

 

Однако тяжкий труд его и ответственность перед семьёй не позволили сосредоточиться на другом, уйти полностью в творчество, для которого он был, несомненно, рождён. Писал он урывками, после ночных дежурств, отоспавшись несколько часов после трех-пятидневных вахт. В дневнике 1966 года нахожу его краткую запись: "1 ноября. Постепенно, без тренировок ежедневных или хотя бы регулярных, утрачивается способность точно и лаконично выражать свои мысли. Кроме того, работа, домашние обязанности и др. забирают время". Однако во всём, чего не сумел достичь, он винил только себя и подчас был даже излишне резок к себе. В том же дневнике 1966 года читаю:

"29 июня.

Десять лет спустя! Как это много... И как это мало. Пришел человек с дальнего похода усталый, довольный, бодрый, с жаждой жить и, может быть, творить. И казалось человеку, что он всё может. И лень человека погубила. По течению плыть всегда легче. На это мало тратится сил, но и мал достигнутый результат. Всего этого не было бы, если б другое воспитание и самовоспитание. Упорно и настойчиво трудиться никто меня не научил, и сам я тоже не научился. Бывает порыв, взрыв, когда появляется адская энергия, тогда кажется, что все можешь, всего достигнешь. Но заряд вышел, и вновь ленивое существование, появляется ожирение мозгов. Трудно им шевелиться".

 

Конечно же, всё это не имело никакого отношения к действительности. Он продолжал помногу писать, поздними вечерами работая за своим письменным столом, вечно заваленным бумагами, которые мама грозилась однажды "рассортировать". До сих пор помню свет его настольной лампы, с большой белой шляпкой, как у гриба-боровика. Его стол стоял в моей спальне, и не было ничего уютней, чем засыпать под этот мягкий свет и шуршание его пера. Представление об уюте дома у меня сформировалось именно в те годы, когда в тишине ночи я видела его работающим за столом. Это создавало ощущение надёжности, словно он нёс ночную вахту, ограждая наш дом от тёмных поворотов жизни.

После папиной смерти я нашла его дневники, которые он вёл как литературные записки, перемежая их стихами и лирическими отступлениями, что делало их похожими на очерки, хотя были они написаны наспех, между дежурствами на мостике, и никогда не редактировались. Страницы этих дневников открыли мне суть взаимоотношений отца с миром, причину его такой неподдельной любви к земле, к которой всегда причаливал его корабль.

 

Из папиного дневника 1952 года:

"До родного порта осталось не более недели. Впереди шесть дней пути, позади семь месяцев... Семь месяцев упорного труда, штормовых погод, оледенений, радостей и неудач промысловой жизни; семь месяцев на зыбкой палубе маленького судёнышка, дум о семье и Родине, дум о встрече с родными и близкими... Сколько испытано лишений, какую выдержку надо иметь людям. Да, действительно, люди - они крепче стали. Лишь немногие, по пальцам пересчитать можно, не выдержали всей совокупности условий. В чём же состоит трудность рейса, неужели действительно так тяжело проходит это время?

Ким Беленкович (вверху) со своим коллегой.
 

Вот вкратце реальная картина нашего бытия. Путь в Антарктику. Отошли от пристани, и родные, близкие остались позади, и единственная связь с ними - это коротенькие радиограммы, в которых так много сказано и так много хочется сказать. Впереди тропики, Экватор. Жара невыносимая. В машине температура доходит до семидесяти градусов. После вахты ночью отдохнуть нельзя - духота. На палубе, если есть незначительный ветерок, немного лучше, но к утру встаёшь мокрый, сильные испарения, роса. Отсюда - головные боли, недомогания, чувствуешь себя весьма не прекрасно. Но, наконец, жаркие широты остались позади, неделя отдыха в умеренных широтах, если не дует встречный штормовой или даже 5-балльный ветер. На мостике стоишь в потоках воды, весь мокрый до нитки. Плащи не защищают от солёной воды. На камбузе кок, как акробат, воюет со своими кастрюлями, которые то и дело стремятся улететь с плиты. На койке трудно улежать, хотя и привыкаешь к этому. Временами висишь в воздухе и снова падаешь на матрац. Наконец - порт. После месяца пути два-три дня стоянка, и странным кажется, особенно во сне, что не слышишь шума винта, работы машины, что нет качки. Первую ночь даже не удаётся уснуть. Через три дня - снова океан, и теперь уже на четыре месяца забудь, что такое земля.

Сороковые южные широты - вечные, никогда не прекращающиеся шторма, сильные западные ветра, доходящие до урагана. В английской морской терминологии эти широты называют Roaring Forties - ревущие сороковые. Можно представить себе китобойцев посреди гигантских валов. Рядом идущий китобоец то взбирается на гребень волны, то скрывается из глаз за волной. Ветер ревёт и несёт ледяную пыль, волны заливают китобоец, вся палуба в воде, можно даже сказать, - под водой, крен доходит до сорока - сорока пяти градусов. Спать почти что невозможно. Но это только почти, потому что спать всё равно надо, и кое-как ухитряешься пару часов поспать".

 

И с этим как бы перекликается его ранняя запись в стихах, сделанная 17-летним юнгой в начале войны:

"В суровых морях, в Атлантических водах,
Где серые дни, словно волны, плывут,
Где сердце моё зачерствело в походах -
Немало испытано сильных минут.

Вот ветер крепчает, и волны, как звери,
Окутавшись пеной, грозятся бедой.
Корабль болтает, стучат где-то двери
И, кажется, небо слилося с водой.

Корабль, как пылинка средь грозных громадин,
То на гору лезет, то в пропасть летит.
Надстройки и винты в ледовом наряде
И в сто тысяч флейт лютый ветер свистит".

Нет, это не о литературной ценности этих строк, но о жизненной. Они написаны семнадцатилетним человеком, которого я никогда не знала, но которого с лёгкостью узнаю сейчас по мужественным и вместе с тем лирическим ноткам, всегда составлявшим существо его облика:

"Сколько дум передумано, сколько мыслей прошло
Под унылое пение ветра, под волны монотонный напев...
Надо мной небо вечно туманное, и седой океан подо мной.
О тебе лишь мои все мечтания, о любимой, желанной, родной.

Не пройдёт наша молодость зрелая -
Прочь вы, чёрные думы - ужи.
И не плачь ты, пурга озверелая, -
Слышишь?! В сердце огня не туши!

Знаю, всё преходяще - желания,
Радость дружбы, блаженство любви,
Тайны бывшие станут нетайными,
Страсти стихнут, угаснут мечты...

И быть может, под старость забвение
Будет в том, что порой вспомянёшь
Эти дни - дни тревог и волнений,
Дни, которых уже не вернёшь..."

Войну он прошёл с честью, и судьба была к нему благосклонна, оставив его в живых после бомбёжки корабля, о чём я уже писала в моём первом очерке о нём. В конце записи, сделанной отцом сразу после спасения, читаю: "Меня волнует отсутствие всякой связи с матерью и сестрёнкой. Связь с отцом была потеряна с момента его взятия в армию. Где они? Что с ними?.."

Как потом мне рассказывала папина сестра, Женя, в один день пришли две похоронки - одна на их отца, а другая - на моего. Моя бабушка, которую мне так и не привелось узнать при её жизни, начала убиваться, причитая по мужу и сыну, но мать остановила её. Она внимательно посмотрела на похоронки, подумала и строго приказала дочери: "По мужу плачь, а по Киму не смей. Он вернётся. Жди". Моя прабабка была безграмотной женщиной, но у неё был дар провидения, и она часто предсказывала события, поражая всех в семье. Ещё она могла заговаривать боль, и папа рассказывал мне, как он маленький приходил во время болезни, садился к ней на колени и просил: "Бабушка, пошепчи немножко! У меня голова болит". И боль как рукой снимало.

Он любил её и назвал меня в её честь.

 

На потоплении его судна в 1941 году игры со смертью не закончились. В дневнике 1942 года следующая запись:

"Снова начались дни, которые я испытывал в ноябре в немного больших масштабах. Эта чёртова Керчь, наверное, никогда не изгладится из памяти. Нет дня, чтобы не было налётов. Ежедневно налетают по 4-5 раз в день группами от 4 до 12 самолётов. Уже скоро кончатся снаряды для наших пушек, хотя мы начали вести огонь экономно. В это время отпадает всякое желание работать. Уже дней десять как я не брился, не снимаю даже рабочей робы до самого сна. Вчера вечером был массовый налёт. Мы стояли (уже четвёртые сутки!) на внешнем рейде. Весь Керченский канал был освещён прожекторами и взрывами снарядов. В воздухе стоял сплошной вой от летящих снарядов, осколков, свистящих и рвущихся бомб. Мы были в центре этого содома. В ста - ста пятидесяти метрах упали и разорвались в воде три бомбы, которые легли параллельно правому борту. Они, вероятно, предназначались для нас".

 

Что это? Пушечное мясо, выставленное для специальных манёвров, или реальная невозможность отвести корабль в более безопасное место? Те же мысли проскальзывают и у отца в дневнике:

"Я не понимаю, из каких соображений держат судно, груженное боезапасом, на виду у всех на внешнем рейде, более десяти суток? Но мы - маленькие люди и "не должно сметь своё суждение иметь", хотя больше всех достаётся нам".

 

Да, какую роль играл этот теплоход, выставленный для обстрела на виду у врага, можно только догадываться. Однако и здесь судьба обошлась милостиво с папой. В общем и целом несколько раз в течение его жизни она упасала его от смерти. Как-то раз, уже в мирное время, отец отправился на очередное дежурство. Он уже не плавал за границу к тому времени - появление семьи было очень значимым событием для него, и он отказался быть вдали от мамы, а потом уже и от меня. Я помню, как он поцеловал нас на прощание и пошёл по двору своим энергичным шагом. Никогда я не любила слушать его удаляющеся шаги - дом как-то сразу пустел, терял свою уверенность и жизнелюбие, и только пластинка с песней "Ах, Одесса моя ненаглядная!" могла несколько поднять моё настроение.

Я уже раздумывала, поставить ли пластинку или полечить внезапно разболевшуюся куклу, как вдруг раздался звонок в дверь. Слышу, мама встревоженным голосом спрашивает что-то, а отец как-то неуверенно отвечает ей. Входят в комнату, где я сижу с открытым ртом на своей детской табуретке, пытаясь понять, что происходит.

- Ну, -говорит мама, - что же произошло дальше?

- Да я не могу тебе даже объяснить... Было столько народу на трамвайной остановке... Уйма! Вдруг подъезжает трамвай. Ну, я как все прочие, пытаюсь пролезть вовнутрь, как вдруг кто-то сильно тянет меня за руку сзади и не пускает. Я думал, что это кто-то из пассажиров хочет пролезть впереди меня, и изо всех сил выдёргиваю руку. Но меня опять хватают. Тут уж я разозлился. Оборачиваюсь - цыганка. Стоит и не пускает. "А ну, пусти! - говорю, думая, что хочет денег. - Некогда мне!" А она ухватилась за меня и оттаскивает назад. "Не иди туда, -говорит, - несчастье будет!" Так вцепилась, что и не отодрать. Ну, я махнул рукой и не сел в этот трамвай. А потом мне так не по себе стало... Решил вернуться, на вас посмотреть.

Только он закончил свой рассказ, как вдруг раздались крики со двора. Мама выглянула в окно и увидела, что люди выскакивают на улицу и бегут куда-то. Мы тоже все выбежали.

- Что произошло? - мама спрашивает у соседей.

- Как, разве вы не знаете? Только что трамвай сошёл с рельсов. Полно народу передавило! Ваших там никого не было?

Да, это была одна из крупных одесских трагедий в разгар пляжного сезона, когда трамваи превращались в сплошное красное человеческое тело, свисающее с подножек и высовывающееся из окон. Папа остался цел в силу мистических обстоятельств. Оглушённые новостью, мы вернулись домой и долго не могли говорить.

Для отца береговые бури были как бы ненастоящими и легко преодолимыми по сравнению с болтанками и нечеловеческим напряжением, которые выпадали на долю моряков.

  

Из дневника 1956 года:

"Шторм, обледенение... Слова, которые включают в себя определенные понятия. Это значит - болтает, трудно пообедать, неудобно спать, передвигаться, все летит, движется, грохочет. Вот, пожалуй и всё, что думают, когда упоминают о шторме. Но это не все. Словами нельзя передать всего комплекса ощущений, которые нахлынут на тебя во время сильного шторма. Двое суток бушевал сильнейший шторм с непрекращающимися снежными зарядами при температуре -6 градусов. Холодно. Вода не успевает сходить с палубы и заковывает судно в ледяную броню. С поручней, надстроек свисают ледяные гирлянды. Судно становится тяжелее, глубже уходит в воду, медленнее возвращается в положение равновесия после крена. Устойчивость ухудшается. Смотри в оба, моряк.

Отяжелевший корабль может не подняться после сильного крена, и 23 семьи не узнают даже, где похоронены их сыновья, братья, отцы. На спасение надежды нет - долго в ледяной воде не продержаться. Братская могила, к которой нет доступа. Аврал. Все выходят на отбивку льда. Все - от капитана до повара ожесточенно долбят ледяные наросты и такие красивые на фотографиях сосульки. Волны обдают их солеными брызгами, проникают сквозь одежду. Но от жаркой работы тело не теплеет. Наконец, ледяной убор выброшен за борт. Но это не надолго. Через два часа снова нарастают ледяные бороды.

А шторм грохочет, воет, обрушивается всей своей дикой силой на маленький кораблик. Мачта пригинается к воде, 45 градусов крена. Штурман судорожно хватается за поручень, чтобы удержаться на ногах, вывалился с койки на палубу матрос и растерянно ощупывает шишку на голове. Без сентиментальностей! Волна бросает его на другой борт. Вот теперь щупай вторую шишку. У повара на камбузе несчастье - выплеснулось полкастрюли первого, и он ругает предпоследними словами и шторм, и щи, и свою судьбу, и главную виновницу его беды - Антарктику. Его не видно, и только из клуб пара раздается его визгливый, надтреснутый голос".

 

Чувство юмора не покидало отца в самые тяжёлые моменты жизни, и этим же замечательны и его дневники, в которых описания страшных событий всегда перемежаются шуткой и улыбкой, оживляющими общую картину и задающими оптимистический тон рассказу. Даже когда он был уже сильно и бесповоротно болен, юмор не оставлял его. Помню, как сидели мы с ним в "скорой помощи", я напряжённо наблюдала за ним, а он вдруг улыбнулся и говорит мне:

- Вот Йоська смотрит на меня, а сам думает: "Ну, поглядим ещё, кто кого!"

Я не поняла и спрашиваю:

- Какой Йоська? Папка, ты о чём?

А он показал пальцем вверх, где над ним висела фигурка Христа, и рассмеялся, похлопывая меня по плечу, - мол, всё обойдётся. Таков он был, и так он видел жизнь в её сложном сочетании смешного и серьёзного, и никогда не был сторонником трагедий. Поэтому мне всегда казалось, что вокруг отца всё было спокойно и хорошо, и что мир как-то сам возвращался в нужное равновесие, завидев его. Мне и в голову не приходило, что на самом деле было два отца - один сражался со стихиями где-то в недоступной мне части вселенной, а другой спокойно приходил домой, как все другие отцы, и только днём спал по несколько часов.

 

Читаю его раннюю запись 1948 года:

"Ночь тёмная, тёмная. Тучи многоярусные скрыли все светила небесные. Не мелькнёт звёздочка, луна не осветит мрачный океан и льды, уходящие до самого горизонта. Вдали, справа, скорее чувствуешь, чем видишь, огромный айсберг. Свирепый ветер свистит и завывает. Брызги ледяной солёной воды то и дело срываются с гребней и обдают стоящих на мостике. На трубе толстым слоем выступила соль. Напрягая зрение, смотрит вперёд вахтенный, а свободная команда спит в тёплых каютах, спит спокойно. Их сон и безопасность, безопасность всего корабля охраняет вахтенная служба. Чем темнее ночь, чем сильнее ветер, тем зорче всматривается вперёд вахтенный.

А впереди много опасностей! Огромные айсберги усеяли океан, стали на пути корабля плавучие льдины едва заметные, ночью почти сливающиеся с водой. Трудно различить даже вблизи. На вахте стоишь всё время в напряжении. Бывает, что ещё ко всему начинается снегопад. И стоишь наверху, на открытом со всех сторон мостике под снегом и брызгами солёной воды. Холодно, сыро, ветер продувает насквозь, пробирается во все щёлочки одежды. Но зато как приятно после вахты зайти в тёплую каюту, которая кажется тебе такой уютной, выпить стакан горячего чаю и прилечь отдохнуть с книжкой в руках! Вполне заслуженный и честно заработанный отдых. А там, наверху, заступившая вновь вахта так же внимательно и зорко следит за горизонтом.

Но ночь уже проходит. Постепенно начинает светать. Вот уже можно увидеть далёкие айсберги, линия горизонта становится резче. Наступает рассвет, наступает новый трудовой День, и матрос поднимается на мачту.

Да, далеко забрели мы от родной стороны своей. Моря и океаны, тысячи и тысячи миль морских дорог осталось позади и столько же впереди. А там, далеко на родине, остались родные, близкие, остались думы, надежды и жизнь - новая задорная жизнь с её поистине богатырским размахом. За работой некогда грустить. Но иногда, особенно в шторм, взгрустнётся и вспомнишь о далёкой родине, и в этот момент она становится в тысячу раз милей и краше, как будто оглядываешь всё с высокой горы".

 

Жизнь с богатырским размахом... Наивно? Да. Но если читатель надеется, что это всего лишь незрелый юношеский задор, который в дальнейшем сменится "прозрением", то он ошибся. Я часто не соглашалась с отцом и долго не могла понять, почему он с таким энтузиазмом относился к жизни в стране, которая не давала никакого повода к тому. Мне казалось парадоксальным, что он, который столько повидал и знал о существовании другой жизни, любил всё-таки эту, в которую возвращался с каким-то упоением и трепетом, понимая прекрасно все её минусы.

И только уже совсем в зрелом возрасте я наконец поняла, что для моряков родной берег - это святое место, это идеал, к которому они стремятся на протяжении всего нелёгкого плавания, и немудрено, что многое воспринимается ими по-иному, чем теми, кто на берегу. Это - психология моряка, вышел ли он в отставку или всё ещё плавает. Многие считают, что морякам свойственна романтика моря. Я же думаю, что морякам скорее свойственна романтика берега, а море для них тяжело и буднично, и вряд ли они его идеализируют. В море они сильны и опытны, а вот на берегу многие из них - настоящие дети. Таков был и мой отец. Берег для него был олицетворением его земли обетованной, его музы, его эдема, в котором ему только ещё предстояло вкусить с Древа Познания.

 

Из дневника 1956 года:

"Босфор остался за кормой. Впереди раскинулось родное Черное море. И все как будто бы стало иным. Какая, кажется, может быть разница между Черным и, например, Средиземным морем? И там вода, и тут вода. И там ясное небо с теми же звездами, что и тут. Но разница есть. Откуда-то издалека ветер приносит запах йодистых водорослей, звезды тусклее и более знакомы, чем где бы то ни было в любом месте земного шара. Кажется, что даже дельфин черноморский прыгает вокруг носа не так, как в других морях.

Ох, как долго тянутся эти последние часы!

Последние часы... Ни месяцы, ни недели, даже не дни, а только часы... И на рассвете появятся знакомые очертания берегов, знакомые здания, затем - знакомые и близкие лица, которые так долго ждали этой встречи и которых так хотелось видеть в продолжении многомесячного рейса..."

 

Когда через много лет мой муж отправился в дальние края знакомиться со своими американскими родственниками, я уходила к морю и, сидя на морском берегу, ждала, как ждала бы жена моряка из какого-нибудь неправдоподобного фильма. Но я любила неправдоподобные фильмы и море ранней весной, потому что оно ещё не успевало стать пляжем, и я писала стихи:

 

ОЖИДАНИЕ

Путешествующему

1.

На досточках в уютном закутке,
Куда морской не проникает ветер,
А солнце распускается в виске
До переносицы - едва прикроешь веки,
Я возвращаюсь в день последний наш:
Щелчки замков, пустоты в разговоре.
И превращается апрельский пляж
В величественный Берег Моря.

2.

Я ожидаю Вас. Я трачу безрассудно
Подарок неба краткий - быть собой.
Как после смерти, я - корма и судно,
Я целое и часть, я море и прибой.
Ничто меня не сдвинет с мертвой точки -
С несотворимого, как Бог, Нуля.
Он плоть души и воздух оболочки.
Так небом окантована земля.
Я ожидаю Вас как гостя из-за моря,
В той, превосходной, степени надежд,
Что существуют только априори.
Зачем переходить вам их рубеж?
Вы станете, переступив границу,
Конкретным проявленьем бытия,
Тогда как мне уже - не воплотиться,
Лишь изредка наведывать себя...

Тогда, в момент написания этих стихов, я ещё ничего не знала о папиных дневниках, о том, как созвучен был мой поступок образу ожидающей женщины, который папа рисовал с присущей ему идеализацией. Но я пошла в него, и я, сама того не зная, старалась быть для своего мужа той идеальной женщиной, которую придумал однажды мой отец для тех, кто в море. Да, покуда он плавал в своих далёких морях, он придумывал всех нас, которые много лет спустя появились в его жизни. Это наши образы, ещё несбывшиеся, но уже сотворённые его художественным воображением, диктовали строки его дневника:

 

"Домой! Корабли разворачиваются на север, желанный курс. Штормит. Холодно. Обледенение, но что все это значит, когда нос корабля смотрит туда, где за тысячи миль отсюда находится родная земля. Холодный юго-западный ветер несет водяную пыль, и она оседает в бороде и на бровях ледяными сосульками, течет колючими струями по спине, пока не согревается от тепла тела. К концу вахты зуб на зуб не попадает, ноги выбивают чечетку. Пустяки! Все равно - курс на Север, домой". (1956 г.)

 

Его нет больше с нами. Он ушёл в своё вечное плавание, оставив нас на берегу, как творец однажды оставляет свои творения, чтобы они продолжали его, потому что должны быть моря и должны быть берега. Всё должно быть, чтобы соблюсти равновесие жизни.

 

В ДОЖДЬ

В дождь сильнее привязанность к дому,
Дольше улицы вьются к теплу,
Придается значенье подъему
И разрытой трубе на углу.
В дождь все земли приходят к единству
По слезе, по струе, по реке -
По земному размазавшись диску -
И молчат на одном языке.
Как с педали не снятая нота,
Резонируют капли в окно.
В дождь всегда вспоминается что-то,
Что, казалось, просохло давно.


ОБ АВТОРЕ

Вера Зубарева - профессор Пенсильванского университета, автор восьми книг поэзии, прозы и литературной критики. Её произведения выходят на английском, русском и немецком языках в Америке и Европе. Первый из сборников стихотворений, "Аура", вышел с предисловием Беллы Ахмадулиной. В 1995 году в Одессе вышла книга Зубаревой "Трактат об ангелах" с рисунками Эрнста Неизвестного. Готовится к печати немецкий перевод этого произведения в Швейцарии. Творчество Зубаревой отмечено во многих словарях и энциклопедиях, таких, как, к примеру, "Словарь поэтов русского зарубежья" (Санкт-Петербург, 1999) и Russian Women Writers (New York, 1992).

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(268) 8 мая 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]