Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(269) 8 мая 2001 г.

Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

"...на бульвар, в "Литгазету" ПОШЛА..."1

К нам прислали помощника председателя Моссовета Промыслова. Это был человек с приторно-слащавой улыбкой, тихим голосом по фамилии Изюмов. Когда он вызывал к себе и начинал ядовито отчитывать сладким голосом, казалось почему-то, что тебе загоняют иголки под ногти.

Было ясно, что "Литературку" решили взорвать изнутри. Юрий Петрович Изюмов тихо, с улыбочкой проводил перерокировку. Конечно, он не мог уволить ни Ваксберга, ни Рубинова. Надо было действовать исподтишка. Началась долгая и противная мышиная возня. Кто мог и хотел, стал приспосабливаться к новому заму. Надо сказать, в основном это были люди бездарные, случайно попавшие в "Литгазету".

Чак как-то притих, стал прихварывать. Для него все это, конечно, не прошло даром. Однажды на планерке сказал невпопад: "А я вчера впервые за последние десять лет на метро ездил. Вы знаете, мне понравилось". Мы, ежедневно трясущиеся в общественном транспорте со своими тяжеленными сумками, опустили глаза, чтобы наш главный не прочел в них нехорошие мысли.

Надо сказать, что обе наши "тетрадки" были сформированы престранным образом: если во второй работало достаточно евреев, полукровок и породнившихся, вроде меня, то в первой подобрались русские патриоты, они же одновременно и антисемиты. На "ЛГ" невозможно было подписаться из-за громких материалов второй тетрадки. Первые же страницы заполнялись, как правило пустыми, скучными рецензиями, часто сделанные, к тому же, по заказу секретарей ССП.

Мы мотались по трудным командировкам, я, например, по разбитым сельским дорогам. А дамочки из литературных отделов разъезжали с писательскими группами на бесконечные Дни литературы в Литву, Эстонию, Молдавию, сидели на пышных банкетах, потом хвастались перед нами - простыми смертными. Но им завидовать, да Боже упаси. Мы прекрасно понимали свою трудную, но и почетную миссию. Несли ее стойко.

Впрочем, истины ради надо заметить, что и среди первотетрадочников были хорошие литературные критики, достойные люди.

Новый зам Изюмов стал приближать к себе людей определенного свойства, делать акцент на материалах, которые не только не украшали газету, но ими иной раз приходилось просто стыдиться. Работать стало труднее, менее интересно, терялось самое драгоценное, что необходимо при выпуске газеты, - единомыслие в главном. Все наши квасные патриоты, почвенники и антисемиты полетели на "изюмчика", как мухи на мед. Но куда им было всем против нашей мощной когорты, нашего бастиона! Да и понимал Изюмов прекрасно, что если не печатать Ваксберга со товарищи, "ЛГ" потеряет и свой престиж, и свой 7-миллионный тираж.

Тем не менее, случалось такое. Звонит мне Изюмов - я в это время три месяца исполняла обязанности заведующего отдела экономики - и говорит своим вкрадчивым голосом:

- Завтра к вам придет автор по фамилии Приходько, принесет материал. Мы будем его печатать, поработайте над ним, отредактируйте.

Узнаю предварительно, что Приходько - автор пресловутой "Молодой гвардии", личность определенного свойства. Является маленький, лысый, незаметный такой человек, кладет рукопись о 75 страницах и заявляет:

- Это моя статья о том, как реконструировать экономику страны.

Еще один реконструктор... Листаю: что-то неудобоваримое. Заводится разговор о том, о сем. Вижу, что человек меня прощупывает, чем я дышу. Вдруг Приходько начинает говорить о том, что теория относительности Альберта Эйнштейна никакое на самом деле не открытие, а имя его раздули на весь свет евреи. Стоп. Раз сам пошел в открытую, то и получай.

- А как вы относитесь к Исааку Ньютону? - спрашиваю, делая акцент на имени.

- К Ньютону отношусь хорошо, а к Исааку - плохо, - нагло улыбается невзрачный человечек.

Через три минуты его в моем кабинете уже не было. Изюмов на другой день: "Вы почему не стали работать над статьей Приходько? Мы должны ее опубликовать. Я обещал". Обещал, не читая. Наверное, какой-нибудь "крестный отец" потребовал. Объясняю, что она нам не подходит. Зловещее молчание. И что же? Приходькино сочинение подкинули молодому сотруднику, который готовил дискуссию ученых-экономистов. Он таки вставил туда кусок из злополучной статьи, а ученые потом возмущались: откуда взялся этот бред? Молодому сотруднику надо было делать карьеру, к тому же он умел прислуживать начальству.

Переориентировать, сломать "Литературную газету" Изюмову так и не удалось. Зато он сделал для редакции одно доброе дело. Пользуясь связями в Моссовете, "выбил" для нас новое здание бывшего олимпийского комитета. С Цветного бульвара мы переехали на Костянский переулок. Неподалеку. Там мы устроились комфортнее. Так что каждому свое...

После перестройки, после смерти А.Б.Чаковского, Изюмов от нас ушел и, в пику всем нам, радикалам, стал редактировать маленькую коммунистическую газетку, остался верен своим принципам.

Я вела в "Литгазете" сельскую тему. У меня была своя полоса "ЛГ" в деревне". Моим шефом был Александр Агранович (Левиков), личность яркая, истинный газетчик по призванию. С ним было интересно работать. Лет десять заведовал он отделом экономики, писал яркие материалы, собрал талантливых авторов. Надо сказать, что к нашим "экономическим" материалам у "ЛГ" были особые требования. Газета была рассчитана на интеллигентного, городского читателя. Посему мы должны были преподносить наши "скучные" темы интересно, увлекательно даже. Рассказывать о сельских проблемах нашему искушенному читателю было совсем не просто.

Правда, когда-то в "ЛГ" блистал известный в свое время публицист Георгий Радов со своими деревенскими очерками. Так что у меня был предшественник, которого я, кстати, хорошо знала и старалась у него учиться. А Сырокомский советовал:

- Выхватывайте самые горячие, самые больные темы, которые интересны всем.

В это время в стране катастрофически не хватало мяса, молока, сахара. Хлеб везли из Америки, Канады, Австралии. Богатейшая страна с ее просторами, разнообразным климатом, почвами, большими людскими ресурсами не могла прокормить себя. И при этом еще выдвигалась причина - мы живем в зоне рискованного земледелия. Но еще Салтыков-Щедрин язвил по сему поводу: на Руси не вымерзнет, так вымокнет, не вымокнет, так высохнет (цитирую по памяти).

А у кого стол был самым бедным? Конечно, у интеллигенции. Вот вам и путь журналиста-аграрника к уму и сердцу литгазетовского читателя. Нас иногда приглашали выступать в Центральный дом литераторов, знаменитый ЦДЛ. Странно, но меня слушали очень внимательно, хотя составы наших бригад были отнюдь не слабые. Чего стоили только ребята из отдела юмора со своими "рогами" и "копытами".

Некоторые проблемы, которые мы с трудом пробивали, сейчас кажутся наивными. Сейчас. А тогда такие копья ломались, такие кары сыпались на наши головы. Однажды, после очередной критической статьи, мне пришлось выслушать трехчасовой разнос у заведующего отделом сельского хозяйства ЦК КПСС. При этом мне не разрешили сесть - "постоите, не барыня". Женщина стоя выслушивала ругань от трех разгневанных мужчин. Что ж, дело-то наше суровое.

Вспоминаю, как пришлось бороться за личные участки сельских жителей, за личное подворье с гусями, курами, поросятами. Когда колхозы и совхозы не справляются со своими задачами, при определенной поддержке государства крестьяне могли бы на своих совсем небольших участках, вручную произвести столько продукции, что она бы стала существенной добавкой к скудному столу советского народа.

И вот, вместо поддержки малой экономики на протяжении всей советской истории она испытывала гонения и притеснения. Почему? Ну как же! Это пережиток старого, чуждого социализму, атавизм, который надо изживать. Сразу после войны приняли закон о налоге на каждое фруктовое дерево. И застучали по всей стране топоры, детей оставили без витаминов. Не было тогда у крестьян денег, чтобы платить налог и на корову, и на свинью, и на яблоню.

Хрущев разоблачил культ Сталина - спасибо ему за это. Но вот в сельском хозяйстве, знатоком которого он себя считал, Никита Сергеевич много чего натворил. Я оставляю в стороне кукурузу от моря и до моря. Возьмем только личное подсобное хозяйство. Приехав в свою родную деревню Калиновку, что в Курской области, и увидев в местном магазине несколько сортов колбасы, наивный Никита воскликнул:

- Ну и зачем вам скот держать, возиться с ним, когда у вас все есть в магазине!

Ему даже в голову не пришло, что к его приезду и продукты в Калиновку завезли, которых люди отродясь не видывали, и дорогу отремонтировали, и дома покрасили. Потемкинскую деревню он принял за настоящую. Именно Хрущев запретил держать скот в районных поселках. Со слезами отводили люди своих буренок в заготконторы, на бойни. Неудивительно, что прилавки магазинов да и рынки все скудели и скудели. Дело дошло до того, что в Сибири выросли дети, не знающие, что такое котлеты или шницель.

Когда я работала в "Литгазете", в Ростовской области участки помидоров рабочих совхозов посыпали дустом с самолетов, потому что, видите ли, оборотистые люди снимали два урожая за сезон. Что ж в этом было противозаконного? В Краснодарском крае запретили "частникам" выращивать розы, на дорогах к городам ставили милицейские кордоны, чтобы отлавливать "проклятых спекулянтов".

Я дважды была в Венгрии, подробно описала венгерский аграрный опыт. Он отличался удивительной простотой. Хочешь, трудись в кооперативе (колхозе), не хочешь - на собственном дворе. Многодетные мамы выращивали на своих участках перцы и баклажаны, пенсионеры - бычков. Люди эти пользовались уважением, их продукция шла в общий котел. А магазины ломились от изобилия даже в условиях социализма.

Неожиданно описанный мною опыт венгров вызвал у читателей гнев и ярость: а почему у нас так не могут? Ну, нам венгры не указ, мы должны блюсти чистоту социалистической идеи.

Мы тянули тему малых форм экономики в сельском хозяйстве несколько лет. Из нее впоследствии выросла идея о фермерстве в России.

Раз уж мы взялись защищать "кулацкие пережитки", то никак не могли обойти стороной трагедию коллективизации деревни, убиения лучшей части крестьянства в 30-х годах. Большую помощь мне в этом оказал известный академик (ныне уже покойный), прогрессивный аграрник Владимир Александрович Тихонов. Почти сразу после прихода к власти Горбачева, когда перестройка только проклевывалась, была опубликована наша большая беседа с Тихоновым, от которой наш цензор Александр Иванович пришел в ужас. Ничего, проскочили. Цензорские кошмары были еще впереди.

Помню полную растерянность вмиг одряхлевшего Чака.

- Но Бухарина-то, надеюсь, не станут реабилитировать? - спросил он меня как-то. - Ведь была же доказана вредность его идей по сельскому хозяйству.

- Станут, непременно станут, Александр Борисович. Если б его идеи не отвергли, не разогнали работящих крестьян, может, все сложилось бы по-другому.

Жизнь в стране стремительно набирала обороты. События обгоняли друг друга. Вихрь освобождения всех нас от сковывающих догм выметал из углов старый мусор, будоражил умы. Ах, эта эйфория конца восьмидесятых! Сколько было прекрасных надежд и упований на скорые перемены. Мы оставались, конечно, наивными романтиками, если думали, что так вот, вдруг, мы перескочим из "плохого" государства в "хорошее". Для нас было только два цвета: белый и черный (а скорее уж, опостылевший красный). А не хотите ли еще всякие там полоски и клеточки да еще с грязноватыми пятнами по краям? Осуждение, отторжение, покаяние...

Общество раскалывалось. Линия фронта разрезала старые связи, семьи. Жена приносит из редакционного буфета большой в то время дефицит - клубничный конфитюр. Муж-коммунист кинул взгляд на соблазнительную банку и тут же отодвинул ее со словами: "Это ешьте вы, демократы..."

Мы бегали на митинги, мы сливались с толпой в едином порыве. Я всегда была противником всяческих революционных переворотов, а тут вдруг почувствовала ее сладостный вкус. На протяжении перестроечных полутора лет я побывала в творческих командировках сразу в трех странах: в Швеции, Австрии, Франции. Мир открывался во всем своем многоцветье.

А потом покатилось. Стремительный уход Прибалтики. Развал СССР. Тут мы как-то притихли и призадумались, даже перепугались. Конечно, все империи обречены на гибель, как утверждают историки. Да, но такая огромная страна и, может, не совсем уж обычная империя. Так долго собирали ее русские цари, и так вот в одночасье она приказала долго жить. Было о чем размышлять и горевать.

Пришло время одиночества. Наши самые близкие родственники оказались за границей России, одни - в Молдавии, другие - в Узбекистане. В моей жизни наступили просто черные дни. Внезапная смерть мужа. Не в своей постели, а в чужой стране - Чехословакии. Скорбный путь домой, похороны, тяжкие дни и ночи, тяжкие недели, месяцы. Дочь и внук уезжают в Америку. Вот уж когда пришло время полного одиночества.

Но меня не бросала редакция. "Литгазета" с ее жесткими нравами проявила ко мне и терпимость, и сочувствие. Аркадий Петрович Удальцов, многолетний заместитель главного по второй тетрадке, теперь избранный после смерти А.Б.Чаковского главным редактором, видя мое нетворческое состояние, сказал: "Не мучьте себя, остановитесь, поразмышляйте. Видите, как все меняется. Потом наверстаете. Я же вас знаю".

Новая действительность требовала новизны стиля, мышления. Сняли цензорские рогатки, спадали внутренние оковы. Значит, читатель ждет от нас полной открытости, искренности.

Писать надо было совсем по-иному. Но как? Мысль работала даже во время сна. Однажды я поднялась, вернее сказать, будто кто-то меня толкнул, в половине четвертого утра. Села за стол, машинально, как в полусне, достала бумагу и вывела по какому-то наитию заголовок: "Мое великое грехопадение". Будто прорвалась плотина у меня внутри, и полились слова. К черту! Вот так, наотмашь. Получайте, мои друзья и недруги, за все ваши советы и сочувствия. Я писала о том, что наболело за долгие годы, о том, что мне пришлось пережить из-за моего замужества. Вспоминаю такие строки из того очерка: "Вот если бы я вышла замуж за чуваша или осетина, татарина или удмурта, а я, подумать только, вышла замуж за еврея. Какое грехопадение!

Перепечатала, отдала заместителю редактора Юрию Куликову. Жду день, второй, третий. Началась нервная лихорадка. Ведь я отдала на суд свою жизнь, свою судьбу. А может, это был ночной бред? Наконец-то звонит Куликов.

- Вы знаете, -говорит он взволнованным голосом, - по-моему, вы написали лучшую свою вещь. Я потрясен.

Из меня хлынули потоки слез. Это была разрядка. Творческий кризис кончился. И снова, в который раз, теперь уже после кончины, меня спас мой муж, мой великий друг Иосиф.

Очерк вызвал неожиданно громкую реакцию. Мне звонили, меня благодарили и евреи, и русские. Пришло много писем. Хотя в это смутное время читатели уже не так остро реагировали на наши публикации. В основном отклики были со знаком плюс. Но были и полные злобы плевки, меня поносили антисемиты. Они-то уж были задеты за живое столь неожиданным откровением русской женщины, предательницы, перебежчицы. Что ж, считайте, что я рассчиталась с вами за все унижения, всю травлю, которой подвергалась долгие годы моя семья, друзья, я сама.

Я уже знала, что мне предстоит уехать в Америку. Я не могла лишиться еще и моих детей. И те два года перед вечной разлукой были наполнены такими волнениями, такой глубокой, тихой печалью и одновременно таким творческим горением. Спешила, наверстывала, отдавала долги. Надо было снова и снова всмотреться в эти пензенские, саратовские дали, запомнить, унести с собой нечто важное, необходимое, надышаться этим воздухом, наговориться с людьми, вслушиваясь в их говор, интонации...

Было трудное время безумных гайдаровских реформ. Молодым реформаторам казалось, что шоковая терапия враз излечит страну. Только не останавливаться, только уметь терпеть тяготы. Смотрю я теперь на сытенькое лицо Чубайса на телеэкране и думаю о том, что уж он-то ни дня никаких тягот не испытывал. Уж на что терпеливый наш народ, но не мог вынести этого удара, надломился и надорвался по все параметрам. Все пошло наперекосяк. "Нет, ребята, все не так. Все не так, ребята", - пел наш незабвенный Высоцкий и оказался прав на много лет вперед. Да уж не навсегда ли, не дай Бог!

Когда я была в 87-ом году в Швеции, министр сельского хозяйства, кстати, выросший в семье дипломата в Москве и потому хорошо говоривший по-русски, втолковывал мне:

- Объясните вы своим: не надо революций, только постепенно, по частям можно преобразовать вашу экономику. Не торопитесь, не шарахайтесь!

Э, куда там. Наша российская птица-тройка понеслась по ухабам и бездорожью без руля и без ветрил. Видать, бархатные революции не про нашу честь. Раззудись, плечо!

Все наши сбережения в ходе реформ превратились в бумажки. Жили на свою жалкую зарплату и такие же жалкие гонорары. А две селедки стоили тогда как раз четверть моего месячного заработка.

Мои милые редакционные подружки Лида Графова, Лора Великанова, Галя Подгурская, Инна Котылева, Майя Иванова. Как часто я вспоминаю наши чаепития в отделе науки, наши разговоры. Мы согревались не столько чаем, сколько теплотой сердец, нашей какой-то особенной тогда расположенностью друг к другу. Я приносила подсоленные черные сухари, Галка - мамины коржики, кто-то - баранки и бублики. Иногда эти чаепития походили на митинги. Каждый день приносил важные новости, и их надо было обсудить. Горбачев, Ельцин, Бурбулис, Хасбулатов, Шахрай - эти имена так и взлетали в воздух, сотрясая стены небольшой комнаты.

А время шло. И вот уже в последний раз закрываю дверь с вывеской "Литературная газета". Так быстро пролетели 19 лет. Когда уходила из "Комсомолки", казалось - все лучшее позади. Выходит, ошибалась. Много, очень много вместили в себя эти 19 лет. Удальцов пошутил напоследок: "Не могли уж еще год для ровного счета побыть с нами".

А сейчас "ЛГ" переживает не лучшие свои времена. После прежней оглушительной славы - упавшие тиражи, мизерные заработки. Но держится, не сдается моя "Литературка". Многие мои друзья трудятся не за деньги, а за совесть, за то, чтобы не погас огонь в очаге, когда вокруг бушуют ураганы и штормы. Простите меня за то, что я не с вами в эти тяжелые, но по-своему интересные годы. Они тоже войдут в историю... А недавно узнаю: в "Литгазету" пришел новый главный редактор Юрий Поляков. Помню его прекрасную повесть "ЧП районного масштаба", яркие публицистические статьи. Может быть, для "ЛГ" настанут лучшие времена? Очень хочу на это надеяться.


1 Окончание, см. "Вестник" ╧9, 2001 г.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(268) 8 мая 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]