Людмила ВАЙНЕР (Чикаго)

ДЖЕЙМС УИСТЛЕР ПРОТИВ ДЖОНА РЕСКИНА

Художник Джеймс Макнейл Уистлер не очень знаком широкой публике. Разве что известен его портрет матери: изящно-чопорная старая женщина в черном, задумавшись, сидит к зрителю в профиль, ноги ее покоятся на скамеечке, а белый кружевной чепец и манжеты оттеняют строгость и стиль картины, которую художник назвал "Композиция в сером и черном".

Художническая его жизнь начиналась, как ни странно, в России. Случилось так, что его отец, окончивший американскую военную академию Вест-Пойнт и специализировавшийся как инженер по строительству железных дорог, в 1842 году поехал в Россию, приняв предложение представителя администрации царя Николая I участвовать в проектировании и постройке железной дороги Санкт-Петербург - Москва. Через год к нему присоединилась семья, жена и трое детей, одним из которых был девятилетний Джимми - будущий художник. Они поселились в Санкт-Петербурге, жили жизнью состоятельных людей, снимая хороший дом, имея слуг и посещая оперу и блестящие приемы, а двое их мальчиков, Джимми и Вилли, с удовольствием катались на коньках зимой по невскому льду.

Еще в Америке (он родился в Лоуэлле, штат Массачусетс) Джимми выказывал способности к рисованию, и поэтому родители спустя некоторое время после приезда в Россию определили его на учебу в Академию художеств, причем после экзаменов его, двенадцатилетнего, приняли сразу на второй курс. Через год он был отмечен как один из лучших учеников: в списке "по заслугам" за 1847 год он стоял 28-м (из трехсот).

Климат в Северной Пальмире был не из легких, и в этом же году Джимми заболел ревматической лихорадкой, которая уложила его на три месяца в постель. Чтобы немного развлечь мальчика, сестра принесла ему альбом гравюр английского художника XVIII века Уильяма Хогарта. Эти гравюры, выполненные с юмором и изображавшие каждодневную жизнь английских горожан, очень понравились Джимми, и он даже перестал огорчаться по поводу своей болезни, считая, что "если бы не она, я даже и не знал бы о существовании этого замечательного художника".

Болезнь прошла, но все же, опасаясь за здоровье детей, отец в 1848 году отправил мальчиков в Англию. В Лондоне жила их старшая сестра с мужем. Братьев определили в школу-пансионат. Так окончился российский период жизни Джеймса Уистлера.

Окончив школу в Лондоне, он поступил в Вест-Пойнт, на чем настояла мать, желавшая своему сыну нормальной и обеспеченной жизни. Все же Вест-Пойнт Уистлер бросил, хоть и проучился там до последнего курса, - ему исполнился к тому времени 21 год. Это означало совершеннолетие, и он получил небольшие деньги, оставшиеся после смерти отца, что и позволило ему порвать с будущей военной карьерой и уехать в Париж, царство художников. Но польза от пребывания в Вест-Пойнте осталась: кроме понятий чести и выдержки, а также военных дисциплин, там учили и инженерным знаниям, среди которых была наука изготовления карт методом гравирования. Уистлера это приохотило к созданию художественных гравюр; потом всю жизнь он параллельно работал маслом на полотне и гравировальным резцом по медной пластине.

В Париже он учился в художнических классах, копировал картины в Лувре, подружился со своими французскими собратьями (наиболее близким ему стал Гюстав Курбе, рисовавший крестьян, "как крестьян", а не как розовощеких пастушков). У него постепенно стал вырабатываться свой стиль: без выписывания деталей - "каждый листик на дереве, каждый волосок в прическе", без морализаторства. Ему важно было передать "впечатление", "музыку", изображаемого, недаром позже он давал своим картинам "звучащие" названия: "Симфония в белом", "Ноктюрн, холод и серое: снег в Челси". Иногда ему удавалось выставляться в парижском Салоне, но вот его "Девушка в белом" подверглась такой же ожесточенной критике, как и висевший неподалеку "Завтрак на траве" Эдуарда Мане.

Во Франции (и еще в большей степени в Англии) царил тогда академизм, "гладкопись", а только нарождавшийся - в картинах Сезанна, Писарро, Мане и Уистлера - импрессионизм понимания не встречал. Уистлер пережил период увлечения японским искусством, что отразилось в ряде его картин, и особенно в росписи "Комнаты павлинов"; от японцев он взял туманные, расплывчатые контуры и "немногословность" рисунка.

Некоторое время он жил в Лондоне, где подружился с художниками Данте Габриелем Росетти и Бери-Джонсом. Картины Уистлера не раз отвергались не только парижским Салоном, но и Лондонской Королевской академией, но он участвовал зато в выставках "отвергнутых", их общая слава была еще впереди. Жил он небогато, непризнание официальных кругов сужало круг покупателей; за эти годы были написаны многие его лучшие картины - и уже упоминавшийся "Портрет матери", и портрет историка Карлейля, и "Принцесса фарфорового царства", и множество "городских" альбомов, а также гравюр.

Но вот в 1877 году на лондонскую Гросвенорскую выставку, где были представлены картины Милле, прерафаэлиты Росетти, Бери-Джонса и других, приняли десять работ Уистлера, среди которых был "Ноктюрн: Падающие огни". Этот ноктюрн представлял вечер, берег и рассыпающиеся в темноте золотые и разноцветные огни ракеты фейерверка. Известный английский теоретик искусства (в дальнейшем прославившийся своими работами по истории и философии) Джон Рескин выступил со статьей - анализом выставки. Он высоко оценил картины Милле и Бери-Джонса, но "Падающие огни" в его глазах были "мазками краски, непонятно разбросанными по полотну".

Он гремел: "М-р Уистлер должен знать, что пишу я это, чтобы предупредить возможных покупателей. Сэр Линдсей не должен был принимать для выставки эту картину, которой самодовольный и малообразованный художник решил ввести в заблуждение уважаемых посетителей", - и далее - "Мне приходилось встречаться с бесстыдством "кокни" (лондонский простолюдин. - Л.В.); но я никогда не предполагал увидеть, как некий тщеславец осмелится запросить двести гиней за то, что он брызнул краской из горшка в лицо публике".

Рескин был тогда крупной фигурой (скажем, как Стасов в России), и его слово имело большое значение. Прочтя это, Уистлер сначала оскорбился, а затем обратил внимание на обвинение, что он "не работает", ленится и "ведет праздную жизнь" - это он-то, который столько раз переделывал работы, чтобы достичь искомой гармонии ("Портрет матери", например, потребовал почти 70-ти сеансов).

Уистлер обратился в суд. В качестве моральной компенсации он требовал от ответчика тысячу фунтов стерлингов. (В английском законодательстве имелась статья, наказывавшая за клевету - "опубликованное утверждение чего-то, не соответствующее действительности и вызывающее публичное осуждение".) Суд состоялся в ноябре 1878 года. Рескин был тогда болен и не мог явиться, но представил авторитетных свидетелей, утверждавших, что работы Уистлера - "только претензия на искусство".

На стороне Уистлера выступили три его единомышленника, другие художники были согласны с Рескиным (или просто опасались за свое материальное положение - после выступления против такого значительного лица как смогут они продать свои картины?). На суде адвокат Рескина задал вопрос: сколько времени художник рисовал "Падающие огни", и получил ответ - два дня.

- И за двухдневную работу вы хотите получить двести гиней?

- Нет, - отвечал Уистлер, - я прошу эту плату за знания и умение, которому я учился всю жизнь.

При этих словах в зале раздались аплодисменты. Нo на суде Уистлера ожидал удар: свидетель противоположной стороны, человек, которого он считал своим другом, художник Бери-Джонс, сказал, что считает поведение Уистлера саморекламой, и что эта его картина - "просто набросок"; а другой свидетель, художник Фриш, вообще сравнил ее с рисунком на обоях... Суд все же постановил, что Рескин в клевете виновен. Но постановление это было странно половинчатым, если не хуже: в качестве моральной компенсации Уистлеру присудили четверть пенса, самую мелкую английскую монету...

Это был не выигрыш, а полный разгром. Уистлер остался должен и суду, и своему домовладельцу, и доходов не предвиделось; его любимая коллекция предметов восточного искусства пошла с молотка, собственные картины были конфискованы, а тут еще родилась дочь... Хорошо, что от одной коммерческой фирмы пришло предложение сделать несколько картин в Венеции, это позволяло как-то выжить. К счастью, работа его увлекла, и венецианский альбом получился хорошим. Отрицательное же отношение к нему со стороны английских академических кругов не проходило. Когда в 1882 году Уистлер предложил Национальной портретной галерее Лондона свой портрет Карлейля, он получил глумливый ответ: "И это называется искусством?"

Но обстановка постепенно менялась. Во Франции стали понемногу понимать и ценить новое направление - импрессионизм. Уистлер, уже живя во Франции, успешно участвовал в выставках во Франции, Германии, Бельгии и США. В 1891 году портрет Карлейля приобрел музей Глазго, а "Портрет матери" - Лувр, что считалось высшим признанием художника. Коллекционеры бросились к Уистлеру с предложениями, а "Падающие огни", предмет судебного разбирательства, были проданы в Америку за сумму в четыре раза большую, чем за них было прошено на злополучной Гросвенорской выставке (Уистлер очень хотел, чтобы об этом сообщили Рескину).

В 1899 году работы Уистлера, вместе с работами Сезанна, Мане, Тулуз-Лотрека выставлялись в картинных галереях Лондона, который 25 лет тому назад отказывал им всем в признании. Казалось бы, пришел успех, но Уистлер так и не мог забыть о суде, он даже написал и издал книгу, очень остроумную и иллюстрированную им самим, под названием "Тонкое искусство создавать врагов", где, среди прочего, рассказывал и о своей тяжбе с Рескиным.

Уистлер умер в 1903 году и был похоронен на Чизвикском кладбище, расположенном недалеко от любимой им Темзы. Его могила находится вблизи от могилы Уильяма Хогарта, мастера гравюры, которого он так полюбил еще в далеком детстве в Санкт-Петербурге.

Небольшое дополнение: эта статья сопровождается несколькими иллюстрациями работ Уистлера, но не ищите среди них пресловутые "Падающие огни": подобные "impressions", "картины-впечатления" нужно смотреть в оригиналах - или в цветных репродукциях высокого типографского качества. Сейчас картина "Падающие огни" ("Nocturn in Black and Gold: The Falling Rocket") находится в Детройте, в Институте искусств, полученная в дар от ее прошлого американского владельца.