Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 9(268) 24 апреля 2001 г.

Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

"...на бульвар, в "Литгазету" пошла..."

Капитолина КОЖЕВНИКОВА

 

Я так была счастлива, что меня, журналистку из провинции, взяли на работу в "Комсомольскую правду", и так мне там славно жилось, что я не заметила, как пролетели целых семнадцать лет, связанных с улицей Правды,24 и как у меня появился внук. Качу я голубую коляску с посапывающим Дениской по Останкину, по нашей "комсомольской деревне", а навстречу мне член редколлегии родной газеты. Лицо его при виде этакого зрелища приняло изумленное выражение:

- Ты, что, уже бабушка? Ну, знаешь...

И вот это многозначительное "ну, знаешь" было последним толчком в моем, давно уже зреющем решении, которое я все откладывала в долгий ящик. Пора, мой друг, пора! Засиделась ты, матушка, в комсомолках. И я заторопилась с уходом.

Разрыв был тяжким, со слезами и разного рода колебаниями. Рвать с родной газетой, где прошли твои лучшие годы, мучительно. Это можно сравнить разве что с семейным разводом. Не знаю, может, для кого-то и "вторая древнейшая", а для нас тогда, в шести да и семидесятые годы, полных надежд на лучшие перемены в судьбах страны, народа, наша профессия была истинным служением своему делу.

И читатели понимали это. Нам писали доверительные, исповедальные письма. Нас ждали, на нас надеялись. Больше было не на кого надеяться. Психотерапевтической медицины не было, религия - в загоне. И мы мчались во все концы. Письмо позвало в дорогу! Мы терпели всяческие тяготы, мерзли, голодали, тряслись в маленьких автобусах, попадали в автокатастрофы, тонули, ели в поселковых столовках всякую дрянь. А потом встречались на своем шестом этаже старого комбината "Правды", рассказывали друг другу о своих путешествиях и наслаждались теплотой дружеских сердец. Такое не забывается, такое согревает долгие годы при всяких жизненных невзгодах.

Но... Уходить так уходить. Нечего тянуть резину. Запомните меня такой, какая я сейчас. Потом дело пойдет все хуже. Решила я попытать счастья в "Известиях", где успешно трудилась моя подруга, бывший собкор "Комсомолки" по Ленинграду Инга Преловская. И уже заполнила анкету, представилась главному редактору и его замам, как вдруг мне позвонили из "Литературной газеты". И смутили мой покой, и враз спутали все карты. Говорил со мной первый зам Чаковского Виталий Александрович Сырокомский, как потом узнала, гроза редакции, ее становой хребет, перед которым трепетали все, начиная с машинисток и кончая членами редколлегии.

- Больших денег не обещаем, - отрывисто бросал он слова, - но зачем вам эти дохлые "Известия"? Ну, кто их нынче читает? А "Литгазета" - марка высокая. Решайте!

Ничего себе - задачка! "Известия" (это был 1975 год) и впрямь были дохловатые. Главным был тусклый, бездарный человек по фамилии Алексеев. А работал там в ту пору замечательный журналист на все советские времена Анатолий Абрамович Аграновский, перед которым мы преклонялись. Каждый свой материал он пробивал с огромным трудом. Говорят, однажды он в очередной раз пришел к Алексееву с жалобой на то, что не печатается очередной очерк. Тот выслушал его и ответил:

- Анатолий Абрамович, живите спокойно. Ведь мы вам платим зарплату не за то, чтобы вы печатались, а за то, чтобы вы побольше молчали.

Фраза безликого человека стала в журналистских кругах Москвы крылатой. Это вроде Черномырдина - "хотели как лучше, а получилось как всегда".

А в "ЛГ" гремели такие имена: Евгений Богат, Аркадий Ваксберг, Ольга Чайковская, Анатолий Рубинов... А почему бы и не попытаться? Но каковы конкуренты! Под силу ли мне с ними тягаться? Сомнений возникало множество. А тут и муж заартачился. Парадокс, но писатели свою газету не любили из-за первой ее, литературной части, которая делалась тогда очень слабо и по указке секретарей Союза писателей да идеологического отдела ЦК КПСС. Известность и славу "ЛГ" приносила "вторая тетрадка". Там было где разгуляться острым журналистским перьям. Но меня-то звали именно туда!

Муж не сдавался. Даже вспомнил песенку про графа Льва Николаича Толстого, которую пели когда-то в вагонах электрички. Писатели же перекроили ее на свой лад. В их варианте были такие строчки:

"А сестра его, Зойка Кедрина на бульвар в "Литгазету" пошла..."

Зоя Кедрина была литературным критиком, известным своими разносными статьями против писателей, которые, по мнению власть предержащих, шли против поступательного движения страны по пути социализма.

Но все было напрасно. Со смешной ставкой, куда ниже прежней, "комсомольской", аж в 160 рэ я таки "на бульвар, в "Литгазету" пошла..."

И вот я на том самом Цветном бульваре. Вхожу в старое непрезентабельное здание. После огромного правдинского комбината, построенного по проекту знаменитого Корбюзье, оно особенно кажется неказистым, запущенным. Иду по коридору, который похож на вагон какого-то прямо дореволюционного поезда. Неужели я тут когда-нибудь обвыкнусь? Могла ли я предполагать, что не только обвыкнусь, а проработаю здесь целых девятнадцать лет. С интересом, с удовольствием, взахлеб.

Затянувшаяся молодость кончилась, пришла пора суровой зрелости. И оказалась она насыщенной разными событиями, полной своих радостей, свершений, ну, и потерь, конечно. Жизнь есть жизнь.

Встретила коллегу из "Комсомолки", который здесь работал уже три года. Будучи человеком довольно мрачным, он тут же стал на меня нагонять страх.

- Ты знаешь, какая тут зверская конкуренция? И забудь о дружбе, товариществе и прочих наивных молодежных побасенках. Тут каждый карабкается или тонет в одиночку. Бульк - и нет тебя, все.

Веселенькое, однако, место. Но раз уж назвался груздем, ничего тебе не остается, как лезть в кузов и искать в нем свой уголок.

Скоро я поняла, что в редакции есть два всесильных человека: Чак - Александр Борисович Чаковский и Сыр - Виталий Александрович Сырокомский. Чак был этаким небожителем. Ну, как же - Герой Социалистического труда, секретарь Союза писателей, депутат Верховного Совета СССР (почему-то от Мордовской республики). Он носил дорогие элегантные костюмы, держал в зубах свою неизменную сигару. В детали редакционной жизни он не вникал, отдав ее целиком во власть Сыра. С новыми сотрудниками не знакомился. Меня он запомнил годков так через десяток. Далеко не всех знал в лицо, по именам и фамилиям.

Однажды на планерке речь зашла о том, что не все отделы вовремя отвечают на письма читателей. Чак, глядя в лицо обозревателя отдела соцбыта Лоры Великановой, грозно вопрошает:

- Роза, почему вы не контролируете отделы по работе с письмами, почему не выполняете свои обязанности?

Лора растерянно молчит, потом, не выдержав сверлящего взгляда узко поставленных глаз редактора, деликатно произносит:

- Александр Борисович, я не Роза, а Лора.

- Я вам и говорю, Роза.

Откуда-то из-за спин откликается Роза Баруздина:

- Все будет сделано за два дня.

Чак воззрился на нее:

- Лора, неужели вы не понимаете, что я адресуюсь не к вам, а к Розе!

Все потупили глаза. Смеяться было неловко...

Когда Чак прибывал в редакцию, многочисленные секретарши замов и членов, похожие на состарившихся обитателей гарема, разлетались по коридору с кудахтаньем: "Чак приехал! Чак!..", наводя страх и ужас на всех встреченных сотрудников.

Та же атмосфера священного страха окружала и Сырокомского. "Сыр сказал, Сыр забраковал, Сыр вызывал..." Если Сыру понадобился сотрудник, а его в ту пору не оказалось на месте, вспуганный гарем начинал кудахтать: "Где же он (она)? Ведь его (ее) хочет видеть Сыр. Какое безобразие!"

Однажды Сырокомскому вздумалось вызвать меня, когда я брала интервью. Прихожу на второй день, узнаю, что начальство желало меня видеть. Иду в приемную. Секретарша: "Надо было вчера сидеть на месте". Несмотря на ее протесты, открываю начальственную дверь.

- Вы хотели со мной поговорить?

Не поднимая лобастой головы от стола, грозный Сыр бурчит:

- Вчера, да, сегодня - уже нет.

Довольно унизительное обращение. В демократической "Комсомолке" я к такому не привыкла. Но как выяснилось, то была проверка на прочность, на умение выживать в экстремальных условиях. Я напечатала одну статью, вторую, третью. Однажды по внутреннему телефону, к своему удивлению, слышу отрывистый голос Сыра:

- С начала следующего месяца вы получаете 200 рублей, поздравляю.

Как потом выяснилось, это было единоличное решение, необговоренное даже с замом по нашей второй тетрадке Аркадием Удальцовым. "Литгазетовцы" не без гордости говорили, что у них порядки, как в американских газетах. Слово босса, решение босса - закон.

А на страницы газеты в первый, да и во второй год попасть мне было - ой, как трудно! Первый материал поставили быстро - Сыр приказал поддержать новичка. А потом началось. Лежат мои очерки в секретариате, стареют. Я волнуюсь. Уходить, что ли? Вот так, бесславно? Чуть позже меня приняли на работу моих коллег из "Комсомолки" - Ивана Зюзюкина и Руслана Лынева. Очень способные журналисты. Поколотились они о старые стены негостеприимной "Литературки", да и отправились восвояси в другие издания.

А я почему-то осталась и постепенно, с муками, преодолевая великие трудности, приросла к редакции накрепко. Как-то встретились в метро с Ваней Зюзюкиным, и он сказал:

- Твой случай уникален. Это все равно, что вырвать немолодое дерево с корнем и пересадить его на бесплодный пустырь. Сколько шансов, что оно приживется и даст плоды? Почти ноль. А ты - исключение из правил.

Насчет немолодого дерева он был прав. А вот назвать "ЛГ" бесплодным пустырем, ну, никак было нельзя. Славные, известные всей стране имена украшали страницы газеты. Напечататься рядом с Богатом, Ваксбергом, Рубиновым, Левиковым, Чайковской было действительно трудно, но и почетно же!

Евгений Богат (давно уже покойный). Курчавые, с сильной проседью длинные волосы откинуты, как у Карла Маркса, назад, неспешная походка, взгляд мимо тебя. Говорил мало, было такое впечатление, что он берег слова для своих очерков. Его любимая моральная тема была центральной в "Комсомолке". Там о Богате говорили с дрожью в голосе, как о величине недосягаемой. Действительно, в те глухие годы, когда нельзя сказать это и то, его материалы читали взахлеб, как откровение. А читатель у "Литгазеты" был взрослый, умный, да и сами писатели ходили у "ЛГ" в читателях. Так что имя Богата было овеяно славой - что и говорить.

Если для "Комсомолки" главными были факты, какие-то истории, их эмоциональная окраска, то у Богата факт был лишь поводом для размышлений. В его очерках превалировал довольно жесткий рационализм, а таким способом найти путь к читательскому сердцу (может, скорее к уму?) было куда сложнее. Популярностью пользовался Евгений Михайлович по праву, вполне заслуженно.

Кому было не известно имя Аркадия Ваксберга в пору брежневского застоя? Престарелый генсек и его престарелая партийная рать хотели только одного: дожить и доправить спокойно, без потрясений. Без неприятных разоблачений. Сейчас я с превеликим удивлением читаю иногда в российских газетах о том, что, мол, Брежнев по натуре был незлобивым человеком, а годы его правления были самыми спокойными в истории СССР. Незлобивым-то, может, он и был, но такого лихоимства, взяточничества, казнокрадства, которые цвели при нем пышным цветом, пожалуй, советская история не знала.

Воровали рабочие и колхозники, партработники и милиция. Страна превратилась в растащиловку. Взятки давали направо и налево. Блат правил миром. "За так" нельзя было получить несчастную справку в домоуправлении. Если не деньги, то совали шоколад, духи.

На Воронежском телевизионном заводе из ворованных деталей собирали телевизоры и спускали их из окон на улицу. В том же славном городе рабочие завода синтетического спирта провели под землей трубу, по которой заводской спирт спокойненько бежал в тихое, заросшее кустарником местечко. Там находчивые работяги и пользовались дармовым зельем. Словом, житуха была - лучше некуда...

А если кто восставал против заведенных правил, тот получал "по полной катушке". "Литгазета" вызволяла из заключения директора одного из южных совхозов. А история его такова. Наивный честняга однажды застал на совхозном винограднике личного шофера первого секретаря райкома партии, который спокойно собирал созревший виноград в ящики. "Хозяин любит сам делать домашнее вино. От вас не убудет", - спокойно объяснил шофер свои действия. Но директор взял да и вызвал милицию. И что же? А за решеткой оказался в конце концов он сам. Срочно были найдены какие-то нарушения.

Группа сотрудников "ЛГ" на экскурсии в Армении, 1987 г.

 

И впрямь было чему возмущаться начальству: по всей стране районные и областные деятели запускали руки в государственные кладовые, как в свои собственные. Им везли фрукты, овощи, бараньи и свиные туши, цыплят, форель. А в первопрестольную сановникам выше рангом поставляли ковры, меха, драгоценные камни...

А мы еще удивляемся теперь, как это в одночасье развалилась такая сильная, такая большая страна. Да прогнила вся система до последнего болтика, последней дощечки. Стоило только тронуть ее, как она и посыпалась.

В своих острых, мастерски написанных очерках (а появление каждого было событием в журналистике) Аркадий Ваксберг бил из своих гаубиц по солидным мишеням. Полагаю, многие читатели старшего поколения помнят его очерк "Ширма". В нем описывались деяния председателя Сочинского горсовета Воронкова, взяточника и махинатора высшего класса, напрямую связанного с нашумевшим делом "Океан". К этой афере имел прямое отношение и первый секретарь Краснодарского крайкома КПСС Медунов, близкий друг Воронкова. Напомню суть дела. Большие банки с надписью "сельдь атлантическая" наполняли черной икрой азовских осетров и гнали за рубеж. Валюта шла чиновным жуликам. А в это время в Москве и Ленинграде ловили мальчишек с пачками американских сигарет и джинсами. Валютчики, валютчики! - орали на всю страну.

Очерк Ваксберга изобиловал красочными деталями вроде той, как ночью супруги Воронковы во дворе собственного особняка, под грушей закапывали килограммы золотых изделий.

Аркадий Иосифович, как опытный охотник (кстати, он юрист по образованию), шел по следам всесильного Медунова. В поле его зрения попал второй секретарь из Краснодара Тарада. Не без воздействия очередного материала Ваксберга он был арестован. Ждали, что он даст серьезные показания, и тогда Медунову конец. Но советская мафия оказалась сильнее. Внезапно здоровяк Тарада умирает в тюремной камере, Медунов продолжает хозяйничать в своем богатом крае...

Аркадий Иосифович не столь уж часто баловал нас своим появлением в редакции. Но когда приходил, его громкий голос, сияющая улыбка (он был полной противоположностью Богату) сразу извлекали нас из кабинетов. Его всегда было интересно слушать. Ведь "за кадром" у каждого журналиста всегда оставалось много любопытного.

Что же он принес нам в клюве после публикации "Ширмы"? А принес он историю прелюбопытную. Где-то в начале 70-х годов в "ЛГ" была напечатана статья известного Алексея Каплера на тему, весьма для него близкую и больную. Девушка полюбила юношу. Они решили пожениться. Настал момент знакомства с родителями. Отец девушки, увидев парня, браку резко воспротивился. А был он начальником управления милиции города. А город назывался Сочи. А парень был еврей. Вы догадываетесь, что случилось и почему Каплер, в свое время попавший в места не столь отдаленные за любовь к дочери Сталина Светлане, не мог не написать об этом.

Правда, в отличие от Каплера, парень не был отправлен в тюрьму - на дворе стояло другое время. Милицейский начальник приказал врачу-гинекологу освидетельствовать дочь на предмет потери девственности. Его подозрения не оправдались. Может, это и спасло жениха от лагерей? Милиция ведь могла тогда состряпать дело на кого угодно, а тут такое...

Девушка попала после всего этого в психиатрическую больницу. Фамилия начальника милиции, будущего мэра города Сочи была Воронков. Ему и суждено было впоследствии стать "героем" очерка А.Ваксберга.

Но это еще не конец истории. Статья Каплера называлась "Сапогом в душу". Разоблачения в газете не повлияли на будущую карьеру Воронкова, может быть, потому, что вскоре в газете "Советская Россия" один молодой и бойкий ее сотрудник написал фельетон-опровержение. Назывался он "Сапогом в лужу". От него исходил дурной дух антисемитизма.

Когда Аркадий назвал нам имя автора этой грубо сделанной по заказу краснодарских властей, а может, их более высоких покровителей статейки, мы ахнули от неожиданности. Это был публицист, сделавший блистательную карьеру на моей любимой аграрной ниве. Не буду называть его имя. Многие его знают, им восхищаются. И по праву, надо сказать. Человек, бесспорно талантливый.

- Что ж, ошибка молодости, - сказал кто-то из слушателей.

Все мы, конечно, не без греха в своем профессиональном деле. Да, но и грехи-то бывают разной степени тяжести, разного свойства...

Не могу еще не упомянуть один маленький, но весьма характерный для того времени эпизод, связанный с именем Ваксберга.

Была я однажды в командировке в Оренбурге. Сижу в кабинете секретаря обкома партии по идеологии. И вдруг посреди сугубо деловой беседы о сельском хозяйстве области он бросает мне, как камень в воду, вопрос:

- Ну, а как себя чувствуют ваши "ваксберги"?

Беру в кавычки потому, что в его словах было столько яда.

- Наши ваксберги себя чувствуют нормально, - промолчав от неожиданности минуту, твердо ответила я, сделав ударение на слове "наши".

Секретарь этак внимательно посмотрел в мое славянское лицо и снова, как ни в чем не бывало, перешел к урожаям и надоям молока. Да, в печенках у всех у них сидел наш Ваксберг...

Обо всех моих коллегах по "ЛГ" рассказать невозможно. Если только написать книгу. А вот об Анатолие Захаровиче Рубинове умолчать не могу, уж очень колоритная личность. Он заведовал отделом соцбыта. В других газетах такой отдел поставлял тоскливую обязаловку: "Когда очистят городские улицы?", "Почему не принимают стеклотару?" и прочее.

Та же самая "мелочевка" играла у Рубинова всеми красками. Читая его остроумные заметки, думаешь о том, что действительно нет мелких тем, а есть плохое их исполнение. Кстати, это он придумал рубрику, которая жила у нас много лет, ее растаскивали другие издания - "Если бы директором был я..."

Это мы с А.З.Рубиновым во Франции. Сентябрь 1990 г.

 

Этого невысокого, плотного человека с курчавыми седыми волосами, с лукавой улыбкой на розовом лице боялись и министры. Еще бы! Попасть на острие его пера - дело нешуточное. Чаще всего летели головы именно после рубиновских выступлений.

А что касается мелких тем... Однажды, получив письмо из какого-то украинского города о том, что там нигде не принимают злосчастную стеклотару, он, пожилой человек, загрузил в рюкзак бутылки из - под кефира и отправился в тот город. Господи, как он описал ту свою поездку, начиная с того, как он, гремя посудой садился в самолет, как его осматривали, как он мыкался по городу и в какие вступал диалоги с украинскими продавщицами! Вся страна хохотала до упаду. Ну, и разумеется, были незамедлительно "приняты меры по искоренению неполадок".

Закоренелый холостяк, Анатолий Захарович любил, в отличие от других наших "классиков", помогать людям. Он доставал нам дефицитные лекарства, авиабилеты, он же добивался мест на хороших московских кладбищах, когда умирали "литгазетовцы" или их родственники. А за время моей работы в "ЛГ" народу мы перехоронили предостаточно. И старых сотрудников, и красивых сорокалетних женщин...

А еще Анатолий Захарович любил всяческие розыгрыши. Иногда он звонил кому-нибудь из нас и начинал говорить пронзительно противным женским голосом, притворившись назойливой жалобщицей. Голос каждый раз был другим, и мы каждый раз попадали в рубиновские сети. Мы с Анатолием Захаровичем попали в одну командировку - вместе ездили во Францию, в Прованс. Но это уже отдельный рассказ.

Мы работали в поте лица, мы хоронили товарищей, праздновали юбилеи, устраивали новогодние капустники и еще не ведали о том, что над нами уже сгущались тучи. Как я поняла позже, вопрос оренбургского секретаря относительно самочувствия "ваксбергов" был вовсе не случаен. В верхах вынашивали зловещие планы, как приструнить литгазетовскую вольницу, этот советский Гайд-Парк.

Приструнить ее было не так-то просто. Наш Чак был хитрым царедворцем, вхожим ко всем генсекам. Он использовал этот свой талант на благо родной газеты, знал, как отбиться от начальственного гнева после очередной разгромной статьи. За его мощной спиной нам многое сходило с рук.

Но все же однажды прогремел гром средь ясного неба. Внезапно был отстранен от своей должности Виталий Сырокомский, наш всесильный Сыр, на котором держалась взрывоопасная вторая тетрадка. Причин никто не объяснял, но мы понимали, что ЦК надоели вольности "еврейской газеты".

Итак, Сырокомского в редакции не стало. Из "ЛГ" был вырван главный стержень. А сам он вскоре тяжело заболел. Он так никогда уже и не оправился от инсульта. Карьера незаурядного человека была фактически загублена, да и жизнь тоже.

Окончание следует.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 9(268) 24 апреля 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]