Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 9(268) 24 апреля 2001 г.

Константин КАВАЛЕРЧИК (Нью-Джерси)

СЛАБАК

Ночь выдалась на редкость студеной: лютый мороз, порывистый ветер то неистово завывает, то с пронзительным свистом вздымает, закручивает снежные вихри. Добрый хозяин, как говорят, в такую непогоду собаку во двор не выпустит. Но солдат - не собака, он служит в любую погоду.

В ту памятную ночь стоял я на посту часовым. Был февраль 1942 года. Я служил тогда в учебном батальоне Отдельной саперной бригады на Южном фронте. Здесь молодые ребята недавнего призыва, мальчики по нынешним представлениям, постигали премудрости саперного дела, сооружая при этом оборонительную линию западнее отбитого у немцев Ростова-на-Дону.

В канун дня Красной Армии по распоряжению командования бригады для несения караульной службы были отобраны коммунисты и комсомольцы из среднего и младшего командного состава, чему несказанно радовались рядовые. Особый состав караула подчеркивал важность момента: армейский праздник во фронтовой полосе. Я был комсомольцем, командиром отделения, и меня не миновала сомнительная удача - оказаться в составе праздничного караула.

На разводе караулов напутственную речь держал командир батальона. "Враг рядом, и будет пытаться сорвать нам праздник, - говорил он под аккомпанемент отголосков артиллерийской дуэли. - От нас требуется особая бдительность".

В тот вечер комбриг созвал офицеров на праздничный ужин. Мне выпало охранять помещение, где веселились приглашенные. Едва заступив на пост, я в полной мере ощутил "прелести" непогоды. Сквозь ветром подбитую шинельку холод проникал до мозга костей, колючая снежная крупа обжигала лицо, слепила глаза. Но и помышлять нельзя об укрытии от холода и ветра: служба, пост, часовой. Я лишь позволял себе пританцовывать на деревенеющих ногах, обутых в английские ботинки, и разминаться с винтовкой приемами стрелковой гимнастики.

А за стеной вовсю шумело празднество. Одобрительные аплодисменты и возгласы "ура" в ответ на тосты перемежались с разудалыми песнями и плясками под гармонь. С некоторых пор на крыльце стали появляться перегрузившиеся гости. Не утруждая себя выбором укромного места, они поспешно, с чувством, облегчались и, освежившись на морозном воздухе, довольные, возвращались к новым возлияниям.

Близко к полуночи дверь распахнулась, и, тяжело ступая, в сопровождении адъютанта проследовал комбриг. Позднее стали расходиться и другие. Задерживались лишь самые неугомонные. В это время ко мне вышел на удивление совершенно трезвый офицер.

- Я лейтенант Филимонов, - представился он, - отвечаю за имущество в этом доме. Напоминаю, - продолжал он официальным тоном, - ничто не должно быть вынесено из охраняемого объекта без специального на то разрешения. Я предупрежу, если понадобится ваша помощь.

Oн скрылся за дверью, но скоро вернулся.

- Там трое хотят унести важный предмет. Это нельзя допустить, я рассчитываю на вас.

Окинув меня сочувственным взглядом, он добавил:

- Можете зайти в помещение.

Я опешил: тепло манит, но вправе ли я менять местоположение поста?

Филимонов постарался рассеять мои сомнения:

- Дом никуда не денется, а охранять имеющиеся в нем ценности удобнее изнутри. Не беспокойтесь, начальник караула в курсе.

Я не позволил себя долго упрашивать. Подгоняемый холодом, я переступил порог здания и занял позицию у выхода.

Просторный зал, ряды столов со следами пиршества. За одним из них трое: старший лейтенант, лейтенант и старшина. Неясно, как на сугубо офицерском собрании оказался старшина. Известно, однако, что эта категория военнослужащих обладает редкостным свойством проникать туда, где по чину им быть не положено.

Итак, трое за столом, а на столе среди всякой снеди трехлитровая бутыль с водкой. Вся троица на изрядном взводе, но расстаться с бутылью, оторваться от нее не может. В молитвенной позе лейтенант поет дифирамбы ей и ее содержимому, повторяющееся слово "аминь" запивается водкой.

Вмешался Филимонов:

- Кончайте представление, пора расходиться.

- Расходиться? - переспросил старший лейтенант, - Расходимся... Расходись, Вася, только крепче держи, не упусти бутылку...

- Не упущу ее, родимую, - заверил старшина.

- Бутылку придется оставить, с бутылкой часовой не пропустит, - заявил Филимонов.

Я согласно кивнул головой.

- Что?!... Этот шмендрик нас не пустит?.. Да мы его... Он же только из кривого ружья умеет стрелять.

Старшина с бутылкой решительно шагнул к выходу.

Злость закипела во мне. Резким движением я взял оружие на изготовку, щелкнул затвором, загнал патрон в патронник... Голосом, исключающим какие-либо сомнения, твердо и внятно произнес:

- Назад... Еще шаг в мою сторону, и я стреляю без предупреждения.

Накаленную до предела ситуацию пытался разрядить Филимонов:

- Вы что, совсем ума лишились? Он же часовой, опомнитесь...

Похоже, у старшего лейтенанта сохранилась толика здравого смысла. Он рывком усадил старшину и, вращая указательный палец перед его носом, назидательно, растягивая слова, заговорил:

- Ча-со-вой - эт-то лицо, ли-цо не-при-ко-сно-вен-ное. Смекаешь?

Некоторое время все трое сидели молча, не глядя друг на друга. Каждый пытался извлечь из затуманенного сознания благую мысль, но, кроме как еще выпить, никто ничего не придумал. И они продолжали пить, но уже без прежнего энтузиазма и задора. Пили только потому, что не позволяет широкая российская натура оставить бутылку недопитой. Еще дважды они пытались ее унести, но всякий раз я принимал боевую стойку, демонстрируя готовность и решимость применить оружие. Убедившись в моей непреклонности и вняв увещеваниям Филимонова, они, наконец, согласились оставить бутылку. Во избежание столкновения со мной, Филимонов вывел их через запасный выход. Уходя, они предрекали мне множество мыслимых и немыслимых кар, которые обрушит на меня их друг, он же мой командир роты. Выпроводив назойливых гостей, Филимонов вернулся неузнаваемым. Куда девались его официальный вид и служебный тон. Он излучал доброжелательность, истинное дружелюбие, просто восторг.

- Здорово ты их осадил, не ждали они от тебя такой прыти. Молодчина... На их угрозы можешь наплевать и размазать, они и заикаться не станут о том, что здесь произошло. А сейчас самый раз и нам отметить праздник.

С этими словами он подошел ко мне, держа в одной руке кружку с водкой, в другой - отменный кусок лоснящегося жиром мяса. Давно я такой соблазнительной снеди не видел. Надо сказать, что рацион наш был весьма скудным, чувство голода не покидало нас. У меня оно особенно обострилось, когда я вошел в помещение и увидел обжирающихся гуляк. Что и говорить, соблазн был велик... Но часовому на посту строжайше запрещено есть, пить и прочее. Это тяжкое преступление, за что следует суровая кара. Вспомнился недавний случай. В нашей части состоялся суд военного трибунала, судили солдата за то, что он, будучи часовым у продовольственного склада, украл булку хлеба. Бедолага не удержался до конца смены, стал грызть этот хлеб на посту. За этим занятием застал его кладовщик. Сам отменный ворюга, он поднял тревогу. Последовал арест солдата и суд - скорый и (что сейчас представляется невероятным) расстрельный приговор. Главным пунктом обвинения был не украденный хлеб, а преступное отношение к службе, нарушение присяги, что равнозначно измене.

А теперь представьте моё состояние. "Нельзя, не смей!" - возмущался разум... Я отступил на шаг, затряс головой:

- Нет-нет, не надо, уберите, - молил я лейтенанта.

В то же время я не мог отвести взгляд от мяса, а запах водки дразнил и усиливал спазмы в желудке. Да и змей-искуситель в облике Филимонова, сияя улыбкой, вещал:

- Не бойся, выпей и закуси, ты это заслужил. Всё будет хорошо, я отвечаю...

Читатель, наверное, догадался, что в бескомпромиссной схватке между разумом, с одной стороны, и желудком вкупе с Филимоновым - с другой, позорное поражение потерпел разум. Поистине, у голодного человека желудок правит головой. Я выпил и аппетитно закусил... Приятное тепло разлилось по телу, исчезли страхи и сомнения.

- Налей ещё, - попросил я.

Тут уж Филимонов засомневался:

- Не много ли будет?

- Не будет, выдержу, - заверял я, а про себя подумал: "Семь бед - один ответ, хоть получу удовольствие".

Упрашивать Филимонова не пришлось. После второй порции водки и закуски на меня навалилась огромная тяжесть, ноги подкашивались, голова валилась на грудь, руки едва удерживали винтовку. Из последних сил я боролся со сном, сел на табурет и прислонился к стене.

- Поспи, - предложил Филимонов. - Я разбужу, когда приблизится смена.

Прошло около получаса, и он стал тормошить меня: вставай, идут...

Я поднялся, не отрываясь от стены, и в довольно сносном виде встретил разводящего со сменой. Разводящим был политрук роты, сугубо штатский человек. Ему больше подходил цивильный пиджак, чем армейский китель. Он не признавал церемоний, с окружающими держался компанейски. Начальство упрекало его в панибратстве, на что он простодушно отвечал: "Разве по-братски - это плохо?"

- Как тут у вас дела? - поинтересовался он, когда я уступил место своему сменщику.

Филимонов не дал мне рта раскрыть. Он подхватил политрука под руку и, уводя его подальше, стал на все лады расхваливать меня, словно я совершил геройский подвиг. Беседуя, они скрылись за боковой дверью. Там, думал я, решается моя судьба. Мне казалось, что политрук не мог не заметить моё состояние. Я готовился к тому, что с минуты на минуту за мной придут. Оправдываться бесполезно, все предельно ясно, будь, что будет... Мои грустные мысли прервал тот же Филимонов:

- Политрук зовет, не робей.

Признаться, я вздрогнул: начинается, держись, Костя... Вслед за Филимоновым я прошел в небольшую комнату и увидел сидящего за столом политрука, на столе - водка, закуска. По цвету лица и блеску глаз было видно, что он уже отведал от щедрот филимоновских. Прямо с порога я доложил по форме: "Товарищ политрук, такой-то по вашему приказанию явился".

- Это Христос народу являлся. Ты не Христос, и я не народ. Садись, отметим праздник, - услышал я в ответ. - Говорят, ты тут здорово отличился.

- Какое там отличие, так уж вышло, что было, то было, - уклончиво ответил я.

- Скромничает парень, скрытничает, - заметил Филимонов. - На посту тихоней не был. Расскажи, не стесняйся.

Куда гнёт? Ужели он от меня отрёкся? Впрочем, что с ним, что без него - один конец... Но нет, что-то не похоже. Светясь лучезарной улыбкой, Филимонов тянется за бутылкой и наливает политруку полную меру. Последующие действия политрука оказались для меня сногсшибательными в буквальном смысле. Он забрал у Филимонова бутылку, поставил предо мной стакан и налил едва не до края. Налил и лейтенанту.

- Выпьем за нашу армию, за праздник. Пьём до дна, чтобы врагу нашему ни дна, ни покрышки, - произнес тост политрук и влил в себя содержимое стакана.

Филимонов последовал за ним, а я не решался. Чувствую, сознаю, что это уже чересчур, во вред мне.

- Ты что, не пьёшь? Какой же ты боец-вояка? Или компания не подходящая? - в голосе политрука слышна пренебрежительная нотка.

- Я никогда столько не пил, мне будет плохо, боюсь опьянею. Поверьте, не могу... - косясь на стакан, взмолился я.

- Прими боевое крещение, выпей за здоровье политрука.

Я его понял, скрепя сердце выпил и сильно закашлялся, меня едва не стошнило.

- Как ты, жив, здоров? - интересуется политрук, наблюдая, как Филимонов похлопывает меня по загривку.

- Живой, здоров ли, не знаю. Я, кажется, пьянею.

- Выйдем на мороз, хмель ветром выдует. Пошли, пора.

Холод, однако, не помог. Мне становилось всё хуже, меня качало, ноги стали заплетаться, вскоре я вовсе без посторонней помощи идти не мог. Впервые в своей жизни я был по-настоящему пьян.

- Ты что - совсем окосел? - политрук явно озабочен.

- Я же говорил, что не могу, что мне нельзя.

- Эх ты - слабак! - в сердцах промолвил политрук, - Что мне с тобой делать?

В голосе политрука досада и горечь. Положение его не из простых. Привести в караульное помещение вдрызг пьяного часового - это же небывалое ЧП. К тому же выявится, что разводящий сам пил и подчиненного к этому понуждал. Суровой кары, вплоть до трибунала, не избежать.

Беспокойство политрука явно росло. После тягостных раздумий он всё же нашел спасительное решение: привел меня в ротную казарму и передал на попечение дневальному, внушив ему, что я серьезно заболел и мне необходим полный покой.

- Передай своим сменщикам: утром во время подъема его не будить, пусть спит, - распорядился он, уходя.

- Есть не беспокоить, есть не будить, - бодро козырнул дневальный.

Солдатам по душе политрук, они охотно выполняют его поручения. К тому же дневалит солдат из моего отделения, на него можно положиться, он прикроет.

Напрочь избавившись от мыслей о грозящих бедах, я заковылял в свой уголок и, соорудив нехитрую постель из шинели и вещмешка, погрузился в беспробудный сон.

Очнулся я после полудня. Голова гудит, во рту мерзко, во всем теле непривычная тяжесть. "Опохмелиться бы", - мелькнула благая мысль. Слыхал от бывалых, что лечиться нужно тем, от чего заболел. Еще не совсем окрепшие ноги сами понесли меня к Филимонову - он поможет, выручит.

Но надеждам моим не дано было сбыться.

- Что, за опохмелкой пришел? Понимаю, хорошо понимаю, но помочь не могу, поздно, только что всё увезли. Политрук твой успел, а ты проспал.

Выразительным жестом широко распахнутых рук он свидетельствовал своё искреннее сочувствие. Моё разочарование было безмерным. Оставалось только проглотить горькую пилюлю и, пользуясь привилегией больного, вернуться в казарму досматривать, быть может, более благополучные сны.

Таким незадачливым оказался финал курьёзного случая. Утешало то, что он не стал для меня все же роковым. Только нелестный эпитет "слабак" словно преследовал меня. Некоторое время спустя, мне довелось его снова услышать по другому поводу, в другой обстановке.

Осенью того же 1942 года наша бригада, точнее то, что от нее осталось после отступления из-под Харькова до реки Терек на Кавказе, была расформирована. Уцелевшие рядовые и младшие командиры поступали на пополнение изрядно потрепанной в оборонительных боях стрелковой дивизии.

Вспоминается последнее построение под командой наших старых командиров. Бледно выглядела шеренга усталых, измотанных бойцов. Сами мы с особой остротой и болью ощутили, как до обидного мало нас осталось. Комок подступал к горлу и от мысли о предстоящей разлуке с друзьями-побратимами, с кем пробивались из ада окружений, совершали многокилометровые изнурительные переходы, спали на ходу, поочередно поддерживая друг друга, с кем делили глоток воды в засушливых, пылающих зноем, Богом клятых Калмыцких степях.

Только мы распрощались с командирами, по наши души явились "купцы" - представители частей и подразделений дивизии, в которых нам предстояло служить. Одни из них предпочитали разного рода специалистов (оказаться в их числе считалось удачей), другие отбирали рослых, физически крепких в артиллерию, у третьих были свои запросы. Быстро таяла шеренга, и когда, казалось, всем оставшимся уготовано место в пехоте (она, матушка, всех привечает, хотя никто туда не стремится), раздалась команда выйти из строя тем, кто имеет среднее образование. Вперед поспешно шагнул юркий солдатик по фамилии Карасик, за ним вышел я, больше не оказалось. Нас двоих "купил" молодой озорной лейтенант из роты связи стрелкового полка. Он привел нас в роту и передал на попечение старшины.

- Прими боевое пополнение, введи в курс. Они - парни хватские, даром что не вятские, скоро поймут, что к чему.

Добрым малым оказался старшина Онищенко. Долговязый, сухопарый с отвислыми усами (предмет его особых забот), он походил больше на дядьку из хутора близ Диканьки, чем на ротного старшину - грозу солдат. И голос его был не командирский, и говорил он на своеобразном наречии, похожем на язык полешуков, обитающих в пограничных районах Украины и Белоруссии.

Нам он понравился с первых минут знакомства. Ни о чем не расспрашивая, он принес банку тушенки и буханку хлеба.

- Перво-наперво закусите, да и обувка ваша каши просит. Поставим вас на полное удовольствие и все поправим.

- Баньку бы, - мечтательно произнес я.

- Небось беспаспортные завелись, и на них управу найдем. А пока подкрепитесь, потом потолкуем.

Знал, хорошо знал старшина Онищенко путь к сердцу солдата. Он оставил нас за приятным занятием, но скоро вернулся с телефонным аппаратом, катушкой с кабелем и еще некоторыми мелкими предметами.

- То буде ваше оружие, - объявил он.

- А оно стреляет? - полюбопытствовал Карасик.

- Ще как стреляе. То тебе не винтоука - железяка, дровеняка, ременяка. То штука умственная, физика и химия у придачу. Без того ни пушка, ни твоя винтоука не стрeльне. О, связь - очень важный орган. То нерв. Без нерва голова, што твой котелок без каши, да и руки, ноги без нерва - палки, ни на што не пригодные. Зараз, боец Карасик, смекаешь, кто найважнейша фигура на войне? Молодец, правильно - связист. В его руках нерв, от него зависит, как правит голова, как действуют руки, ноги, другие органы.

Старшина выразил надежду, что мы скоро станем специалистами своего дела. Затем он показал, как обращаться с аппаратом, катушкой для кабеля, как подключать провод, поделился опытом своей многолетней службы в войсках связи. Он предложил нам самим позаниматься с материальной частью, ознакомиться с кодами и правилами ведения телефонных разговоров, памятуя, что враг подслушивает. На самоподготовку, как он назвал это, дал нам два часа, предупредив, что сам проверит, что и как мы усвоили. Слово САМ звучало многозначительно, строго.

Вернувшись в назначенное время, старшина застал нас... беспечно спящими. "Подъем", - скомандовал он, присовокупив маму и прародителей до пятого колена. Он негодовал, слушать не хотел наши заверения, что мы все, как он велел, исполнили, только потом маленько прикорнули. "Сейчас узнаем, как и чем вы занимались. А ну-ка ответьте..." И он стал донимать нас всевозможными вопросами. Для нас они особых трудностей не представляли, из школьной программы по физике мы и не то знали.

Поначалу Онищенко досадовал оттого, что не удавалось показать свое превосходство, но постепенно гнев его таял. Окончательно лед растопил Карасик своим ответом на ехидный вопрос: как одним проводом осуществляется двухпроводная связь. Вторым проводом, пояснил Карасик, служит земля. Она подключается с помощью металлического штыря. Желательно, чтобы земля в том месте была сырой. Если земля сухая и воды поблизости нет, можно ее полить из собственного краника. Он стал расстегивать штаны, намереваясь показать, как это делается.

- Сам придумал? - сдерживая смех, прервал его Онищенко.

- Сам, - глазом не моргнув, ответил Карасик.

- Давно?

- Только что.

Карасик был явно доволен своей сообразительностью. Итог беседы подвел Онищенко.

- По всему видно, - сказал он, - что вы не пальцем деланы, но краником своим бахвалиться не надо, ненароком могут еще раз обрезать. Прибереги его для лучшего употребления. На том и закончим сегодня, завтра вас в деле испробуем.

Понадобилось немного времени, чтобы мы с Карасиком освоили немудреные обязанности телефониста. Еще раньше мы успели подружиться.

Незавидна, доложу я вам, доля телефониста в пехоте. Кто это бежит по объятому пламенем полю? Бежит, падает и снова бежит... Вот он опять упал, широко распластав руки, обнимая шар земной, с которым они слились воедино... На смену ему бежит другой, порой более удачливый, а то и его постигает печальная участь. Кто эти безумцы? Не гадайте, это - телефонисты, связь должна действовать при любых обстоятельствах, ни на что не взирая.

Между тем, протянутый по земле тонкий провод для телефониста, как оголенный болезненный нерв, источник постоянных тревог и бед. Он имеет отвратительное, прямо-таки сволочное свойство - непременно рваться при артиллерийском, особенно минометном обстреле. Очень часто при этом рвется и тонкая нить, на которой зиждется судьба самого телефониста.

Телефонисту постоянно грозит опасность оказаться в руках противника в роли "языка". Стандартный прием захвата пленного с целью получения сведений о неприятеле: устраивается засада, перерезается телефонный провод, телефонист непременно придет устранять повреждение. Тут и хватай его, ударом по голове выключи сознание, сунь кляп в рот и волоки к своим.

Такая трагическая участь и постигла беднягу Карасика. Поздней ночью он шел по линии на командный пункт батальона. Ничто вроде бы не предвещало беды, но у кустарника провод оказался оборванным. Когда Карасик искал в кустах второй конец кабеля, его накрыли, оглушили и утащили немцы.

И поныне не могу без горечи вспоминать и думать об ужасной судьбе друга. С чувством омерзения вспоминается и то, как вдобавок ко всему ретивые смершевцы докапывались, не сам ли добровольно Карасик ушел к немцам. Меня затаскали расспросами о содержании наших бесед, допытывались, не высказывал ли он враждебных намерений. Ведь найти внутреннего врага, безразлично настоящего или мнимого, - это же голубая мечта чекиста. Это звания, продвижение по службе, награды.

Наступил ноябрь 1942 года. Победа под Сталинградом изменила ход войны. Во взаимодействии с соседями перешел в наступление и наш Северокавказский фронт. Немецкое командование было вынуждено начать отвод своих войск, сокращать линию фронта, как они это называли.

У нас настроение приподнятое, в штабах - суета, оживление. В канун нового 1943 года усиленный батальон нашего гвардейского корпуса удачным маневром с выходом в тыл противника захватил малоизвестное селение Сурх Дигора - ключевой узел дорог на пути отступавших немцев. Удержать, однако, его не смогли. На нашу беду там оказалось много шнапса. Не устояли наши бойцы перед соблазном. Примерно час спустя, опьяненный успехом и шнапсом, батальон стал небоеспособным. Немцы знали наши повадки и не преминули воспользоваться этим. Мощной контратакой они вышибли нас оттуда. Не все унесли ослабевшие ноги.

Немцы изо всех сил держались за населенный пункт, это им давало возможность планомерно отводить свои войска, избежать окружения. Мы же с не меньшим упорством стремились овладеть им, чтобы отрезать пути отступления противника. Целую неделю длилось ожесточенное сражение. За это время селение многократно переходило из рук в руки пока, наконец, в новогоднюю ночь оно не стало окончательно нашим. Нам достались богатые трофеи, но основным вражеским силам все же удалось ускользнуть из мешка.

В то время я был уже вполне опытным телефонистом и служил во взводе управления минометной батареи. В один из тех дней, перед очередным штурмом злосчастного селения, командир батареи переводил свой наблюдательный пункт в изготовившуюся к атаке стрелковую цепь. Вдвоем с напарником мы тянули за ним линию связи. Шли споро, порой перебежками. Уже близок намеченный рубеж, но словно разверзлись небеса, загудела земля, - немцы обрушили на наши позиции шквал артиллерийского и минометного огня.

Кубарем вваливаемся в оказавшуюся рядом воронку от крупнокалиберного снаряда. Не переводя дыхание, первым делом - связь. Подключаю к аппарату провод и - о радость - есть, батарея отзывается, на связи старший офицер. Вручаю трубку комбату. Он торопливо дает указания батарейцам на случай немецкой контратаки, спешит успеть сказать, как можно больше, связь в любую минуту может оборваться. Меня не занимает содержание его разговора, я поглощен одной мыслью, одним желанием - подольше бы держалась связь. Но наступает неизбежное: с выразительным взглядом комбат возвращает мне трубку. "Береза" не отвечает, линия повреждена.

Раздумывать не приходится, сейчас мой черед. Я знаю что делать: сбрасываю шинель, чтобы быть налегке, беру про запас моток кабеля и, с телефоном за спиной, - бегом по линии. Слышу зловещий шелест мины. Эта не моя. Но вот каким-то внутренним чутьем угадываю: в воздухе снаряд в мой адрес. Падаю, плотно прижимаюсь к земле.

Поблизости раздается взрыв, осколки пролетают надо мной и, шипя, вонзаются в снег, комья мерзлой земли больно бьют по спине. Пронесло, но нельзя залеживаться, бегу дальше. А вот и оборванный конец провода. Отыскиваю второй конец, добавляю из запаса кусок кабеля, соединяю концы. Подключаюсь своим аппаратом к линии, увы, батарея по-прежнему молчит. Невдалеке обнаруживаю и устраняю второй разрыв. Тает мой запас кабеля, а связи все нет. Надо искать следующее повреждение. А вот и оно: мина разорвалась прямо на линии, вырвала большой кусок провода и разметала концы. С трудом нахожу их. Подключаюсь к каждому в отдельности - связь есть и с комбатом, и с батареей. Остается соединить концы и делу конец. Использую весь остаток запасного кабеля, но этого мало. Изо всех сил стягиваю провода, вот уж концы почти касаются, но соединить их как следует не могу. Еще бы кусок провода, а его нет.

Гадаю, почему от батареи мне навстречу никто не идет. Нехотя сообщаю о своих бедах командиру взвода, прошу помочь. Отвечает: человек уже на линии. Требует, однако, не дожидаясь его, во что бы то не стало, кровь с носа, линию исправить, связь позарез нужна. Проклинаю войну и свою немощь, поминаю всех святых и грешных, но все напрасно - соединить провода не хватает сил. Решаюсь на единственно возможную крайнюю меру: изо всех сил стягиваю провода и, удерживая их руками, беру в рот и зажимаю зубами концы. Связь действует... Сколько времени я пролежал в таком положении, дожидаясь помощи, трудно сказать. Тогда мне казалось - бесконечно долго.

Между тем обстрел продолжался, и налаженная таким способом связь снова оборвалась. Взрывной волной меня отбросило, руки не удержали провода, концы вырвались изо рта вместе с зажимавшими их зубами. (После перенесенной недавно цинги они не очень прочно держались.) Некоторое время я не мог сообразить, что со мной: голова гудит, лицо в крови, все тело какое-то чужое. Ощупал себя: руки, ноги целы, все вроде бы на месте. Но где провода? Пока я, ползая, их отыскал, немецкая артиллерия прекратила огонь. Наступила звенящая тишина, только дымы курились над перепаханным полем.

Тут-то, словно из дыма, собственной персоной возник Пацук - грузноватый, немного женоподобный детина, объект шуток батарейцев по поводу его медлительности и обжорства. Шутки были незлобивыми, скорее дружелюбными, он не обижался, ему нравилось изображать из себя простачка к собственной выгоде. Он был не из тех, с кем охотно шли в разведку, а он и не напрашивался, предпочитал держаться поближе к кухне, мечтал о карьере хлебореза.

- Откуда ты взялся? - поинтересовался я, разглядывая его сквозь застилавшую глаза пелену.

- Взводный послал.

- Почему так долго шел?

- Огонь, понимаешь, такой сильный был.

Я понял: когда я маялся с линией, он где-то отлеживался, ждал когда прекратится огонь. Я не стал выяснять отношения, да и говорить было трудно, исколотый концами кабеля язык плохо слушался.

- Что с тобой, ранен что ли? - спросил Пацук, указывая на мой окровавленный рот.

Я, как мог, объяснил ему что произошло, показал, что не могу соединить разорванный провод.

- Дай попробую, - вызвался Пацук.

Он взял концы провода, принял молодцеватую стойку, широко расставив короткие ноги, и подмигнул мне - смотри, мол. Затем, напрягшись до пунцовости, он стал их стягивать. Несколько попыток оказались безрезультатными. Пацук мог воспользоваться своим запасом кабеля и без труда исправить линию, но он, похоже, решил проявить характер. Он вновь натужился, его глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, руки и ноги крупно дрожали. На этот раз линия не устояла, концы сблизились. С видом победителя он протянул их мне:

- На, свяжи, слабак...

- Доверши уж свой подвиг сам, силач, - предложил я ему.

Поразмыслив с минуту, Пацук принялся за дело. Сопя, он старательно возился с проводами, а в моей памяти вдруг ожили Филимонов, политрук, промозглая ночь и впервые услышанное обидное слово "слабак".

С линии мы возвращались вместе. Он шел довольный, гордясь собой. Оброненное мной слово "подвиг" попало на благодатную почву. Пацук воспринял его всерьез. Как же: под огнем, с риском для жизни восстановил связь - так он доложит командиру. Ему уже мерещился блеск медали на груди. Он даже пытался и меня подбодрить. Я же чувствовал себя посрамленным. Одно слово - слабак...

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 9(268) 24 апреля 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]