Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 8(267) 10 апреля 2001 г.

Татьяна ШАБАД

ДЕЛО МУРМАНТОРГА

Эти записки не предназначались для печати. Известный ленинградский юрист, член Ленинградской коллегии адвокатов Татьяна Марковна Шабад писала их незадолго до смерти, последовавшей в 1970 году, писала скорее для себя, о публикации их в то время не могло быть и речи. Найденные после смерти матери записки опубликовал сын Татьяны Марковны В.А.Залгаллер.

Вконце 1937 года ко мне в консультацию явились две молодые женщины. Одна из них - эффектная, очень привлекательная, оказалась сестрой, а вторая - миловидная, но совсем подавленного вида - женой арестованного в Ленинграде и отправленного в Мурманск Иовского, работника Ленинградского промбанка. До этого он два года работал начальником финансового отдела в Мурманторге. Дела этого торга шли настолько плохо, что надеяться на восстановление экономического порядка уже не приходилось. Причин развала было много. Но не о них сейчас речь. Легче всего было обвинить руководителей Мурманторга в контрреволюционном предательстве как "врагов народа", что было тогда наиболее естественно для органов НКВД, проводивших в Мурманске следствие по делу.

Был арестован начальник Мурманторга В.И.Яковлев, старый большевик, участник гражданской войны, и шесть его помощников - начальники отделов и контор.

Согласившись на защиту Иовского, я уступила просьбам его сестры и жены, которые, наслушавшись о моих выступлениях в судах по аналогичным делам, уверовали в возможность спасения их брата и мужа, если я приму участие в судебном процессе. Сколько я ни убеждала обеих, что на успех рассчитывать не приходится, они упросили меня приехать в Мурманск.

Приближалась весна 1938 года. С трудом удалось устроиться в плохоньком номере гостиницы, а наутро я уже знакомилась в канцелярии Мурманского городского суда с шестнадцатью томами следственных материалов. Над отдельными томами склонились еще шесть адвокатов.

Обвинительное заключение трафаретно и коротко описывало вину каждого из обвиняемых, а затем, не вдаваясь в анализ отдельных обвинений, заканчивалось выводом, одинаковым для всех, - что преступные действия их имели целью организованно и сознательно причинить контрреволюционный вред советской торговле, почему они и предавались суду по статье 58 Уголовного кодекса РСФСР как враги народа.

Все обвиняемые свою вину полностью признали и подтвердили предъявленное им обвинение.

Знакомясь с показаниями обвиняемых за время предварительного следствия, я была крайне удивлена (как, впрочем, и в других делах подобного рода) тем, что все семь в начале следствия отрицали свою вину. А затем посыпались признания, часто вплоть до собственноручно написанных, где все обвиняемые в совершенно одинаковых выражениях сообщали, как они "организовывали" развал Мурманторга с целью вредительства в области советской торговли.

Я обратилась к председателю суда с просьбой разрешить мне свидание с моим подзащитным, содержащимся в спецтюрьме. В ответ услышала: "Вам оно совершенно не нужно. Сможете поговорить с Иовским перед судебным заседанием. Или вы хотите учить его, как давать показания?" Я продолжала настаивать на свидании, подчеркивая, что при наличии таких серьезных обвинений я не могу включиться в защиту без обсуждения плана с подзащитным и что я согласна беседовать с ним в присутствии любого лица из тюремного начальства. Скрепя сердце, он дал мне пропуск в тюрьму.

Свидание с Иовским было предоставлено в коридоре у выхода в присутствии надзирателя тюрьмы. Я увидела иссиня-бледного человека средних лет, исхудавшего, без зубов, согнутого в пояснице. Стульев не было, и я видела, что ему трудно стоять.

- Что с вами, вы больны? - спросила я.

На меня измученно и укоризненно поднялись глаза Иовского.

- Да, - сказал он, - я нездоров, но это ничего не значит. Завтра начинается суд, и я буду там присутствовать.

- Вы признали себя виновным, - продолжила я, - вы собственноручно подписали свои показания. Отдаете ли вы себе отчет в том, что это значит?

Он снова посмотрел на меня с укоризной. "Неужели не понимаете?" - говорил его взгляд. Потом ответил:

- Теперь поздно, я признал свою вину, и говорить об этом бесполезно.

Надзиратель грубо прервал нашу беседу.

- Вы что, - обратился он ко мне, - собираетесь уговорить его отказаться от показаний, которые он дал следователю?

- Нет, - ответила я, - но мне хотелось понять, как и почему он дал такие показания.

- Свидание закончено! - заявил надзиратель, и Иовского отвели обратно в камеру.

Я ушла с тяжелым сердцем.

Назавтра началось судебное заседание. (Оно продлилось 21 день). Председательствовала женщина, член Мурманского городского суда, тощая, неуверенная в себе, бледная, как будто раз и навсегда испуганная призраком тяжелой ответственности перед теми, кто будет ее проверять. Заседателями были тоже два члена горсуда, до такой степени незаметные, что лица их запомнить было невозможно. Они казались стиснутыми и засунутыми в тесные пиджаки и высокие узкие кресла.

Подсудимые - все семь человек - поражали своей бледностью, худобой и выражением полной безнадежности на истощенных лицах. У некоторых не хватало передних зубов, и это придавало им какую-то схожесть, несмотря на резко различную внешность. И только один из них, низкого роста, небритый, с растрепанными волосами, был оживлен и даже как будто весел. Это удивляло нас всех.

В деле принимали участие эксперты - те самые, которые в процессе предварительного следствия, анализируя положение дел в Мурманторге, пришли к заключению, что здесь налицо было вредительство.

Перед началом судебного заседания я успела перекинуться несколькими словами с Иовским.

- Неужели вы не понимаете, - сказал он, - ведь нас так мучили, что не признаться в том, чего они добивались, было невозможно, не хватало сил... У меня сломано два ребра, выбиты почти все зубы. Я ослабел и не мог сопротивляться. Собственноручное признание я написал, как и все остальные, под диктовку следователя. И, как все остальные, оговорил не только себя. Но и товарищей по несчастью. Сейчас свою вину и все показания против них я буду категорически отрицать. Так будут делать и все другие.

Процесс начался...

Допрос подсудимых судьей и прокурором было тяжело слушать. На вопрос, подтверждаете ли вы свою вину, все отвечали "нет". Затем насмешливо и презрительно от подсудимых добивались ответа, почему они теперь отказываются от признания вины, сделанного раньше. Зачитывались эти "признания", написанные одинаково - слово в слово - каждым подсудимым. Но стоило кому-нибудь из подсудимых заикнуться о методах, которыми добивались следователи этих показаний, как председательствующая и прокурор, сдвигая брови, грозно предупреждали:

- Имейте в виду - за клевету на государственные органы следствия вы будете отвечать, как за контрреволюционную агитацию.

И подзащитные проглатывали языки. Вопросы защитников отводились как "наводящие" или "не имеющие отношения к делу". Прокурор не погнушался пригрозить и адвокатам.

- Не вы ли, - спрашивал он защитника, - убедили своего подзащитного изменить показания? За это можно ответить, где следует!

Скрипнула дверь. Все семь человек на скамье подсудимых взглянули на вошедшего, и на их встревоженных лицах появилось выражение испуга. Это был следователь НКВД Шкаревский, которому принадлежала "честь" создания дела и составления обвинительного заключения.

Скрипя и содрогаясь на поворотах, подвигался процесс. Задачей каждого из нас, в том числе и моей, было доказать, что развал в делах Мурманторга был создан целой цепью серьезных экономических причин объективного порядка и что люди, сидящие за нашей спиной, не были и не могли быть вредителями. Все было напрасно. Никто из членов суда, как и председательствующая, совершенно не слушали ни наших вопросов, ни ответов подсудимых. Протокол велся неполно и небрежно. Напоминания и просьбы защитников занести в протокол особенно четкий и важный для сути дела ответ отклонялись судьей. Она говорила коротко:

- Секретарь сам знает, что надо записывать.

Глаза ее были устремлены на следователя, который в полной форме НКВД продолжал сидеть в зале, пристально разглядывая нас, адвокатов, или щурясь на отвечавшего очередного подсудимого, который бледнел под этим злым и враждебным взором.

Как-то в один из мучительных дней процесса я обратилась в перерыве к подсудимому Пинхенсону, начальнику стройконторы, широкоплечему крепышу средних лет, общее сложение которого противоречило его худобе и бледности.

- Объясните мне, - сказала я, - почему вы, который кажетесь самым сильным из ваших товарищей по несчастью, почему вы, как и другие, подписали признание в вине, которую сейчас категорически отрицаете?

Он ответил очень тихо:

- Если вы заметили, я позднее всех признал свою вину. Мучения, причиненные мне, я долго переносил не сдаваясь. Но меня доконали: вывели на лестницу, раздели догола и на морозе около 30 градусов облили ведром воды. На мне мгновенно образовалась ледяная корка. Это было невыносимо мучительно, я попросил пощады и подписал, что от меня требовали... Могу ли я это рассказать здесь? Ведь мне не поверят, скажут, что я клевещу, как враг народа, на органы, которые защищают революцию от ее врагов.

Я замолчала. Он был прав...

Позже я узнала, как добивались других "признаний". В частности, Яковлева держали стоя в карцере, узком, как шкаф. Теряя сознание, он ударялся о штыри в стенах. Давали через день фунт хлеба и стакан воды. Двое суток его непрерывно допрашивали, сидящего на высоком табурете, били по шее ребром руки. Упавшего были на полу ногами. Потом снова тот же карцер, на этот раз холодный, с облитыми стенами. Измученному вконец дали подписать "акт об окончании следствия", а подсунули - признание в виновности.

Прошло десять дней процесса. Я заметила, что голоса подсудимых делались все слабее. Лица - все истощеннее. Я поинтересовалась причиной. Тот же широкоплечий сказал мне:

- Нас уводят из тюрьмы до утреннего чая, держат здесь целый день, а обратно в тюрьму приводят уже после ужина. Мы голодаем. Передач от жен не принимают. Те жалкие крохи, которые нам оставляют товарищи по камере из их скудных пайков, не могут нас насытить.

Я содрогнулась.

- Но почему вы не сказали об этом нам, вашим защитникам?

Он помолчал.

-А что вы можете сделать? - в его голосе была безнадежность.

Я заявила суду о беспрецедентном воздействии на подсудимых путем голода. Рассказала, что уже десять дней их не кормят. Что такие методы не применяются даже к врагам народа, а подсудимые пока еще не признаны таковыми. Если даже приговор признает их врагами народа, то и тогда судьба приговора окончательно решается только в Верховном суде. Если прокуратурой не будут приняты меры к нормальному питанию подсудимых, то лично я (за своих товарищей я, понятно, отвечать не могу) буду вынуждена заявить об отказе от защиты с сообщением об этом в Министерство юстиции СССР и в Прокуратуру Союза.

Мое выступление было неожиданно и произвело впечатление. Был объявлен перерыв, после которого прокурор объявил, что меры приняты и подсудимые будут накормлены.

В этот же перерыв шесть адвокатов заявили мне, что я безумная, что меня из Мурманска не выпустят и что сидеть мне в местной тюрьме НКВД. На это я твердо ответила, что чему быть, того не миновать и что трусы никогда не добивались победы.

С этого дня лица наших подзащитных слегка порозовели. Днем из тюрьмы привозили термосы с питанием для них. Так была одержана первая маленькая победа по этому делу, казавшемуся безнадежным и страшным.

Наступил момент, когда три эксперта, получив наши вопросы, должны были дать по ним письменные ответы и окончательное заключение по делу. Для этой работы им было отведено специальное помещение. Можно себе представить наше удивление и возмущение, когда вслед за экспертами в комнату вошел следователь и оставался там с ними до того момента, когда те объявили, что работа их закончена.

Не буду углубляться подробно в содержание вопросов, заданных экспертам адвокатами, прокурором и судом. Скажу только, что, несмотря на обстановку угрозы и принуждения, некоторые ответы экспертизы носили значительно более мягкий и уклончивый характер, чем в период следствия. А на вопрос суда, считают ли эксперты действия подсудимых вредительскими, они ответили, что квалифицировать их действия лежит на обязанности суда, а не экспертизы.

Это была вторая маленькая победа адвокатуры. В этой части эксперты нашли в себе мужество изменить ответ, данный ими в период предварительного следствия.

Дело шло к концу. Прокурор не затруднил себя ни подробным анализом преступных действий каждого из подсудимых, ни соответствием квалификации этих действий статье 58 УК. По существу, он почти дословно повторил обвинительное заключение и перешел к заключительной части. Для начальника Мурманторга Яковлева он потребовал высшей меры - расстрела, остальным - от 25 до 15 лет лишения свободы с содержанием в лагерях. Моему Иовскому он требовал 15 лет лагерей. Затем говорили защитники. Моя очередь была последней.

Я анализировала заключение экспертов и ответы на вопросы защиты, из которых объективно следует вывод о невиновности всех подсудимых и, в частности, Иовского, в том страшном контрреволюционном преступлении, в котором их обвиняют.

Я потребовала полного оправдания Иовского.

Речь моя носила характер не только защиты Иовского, но обвинения следственных органов в искусственном создании дела о вредительстве. После моей речи был объявлен перерыв до завтра.

Начались "последние слова" подсудимых...

Первым встал начальник Мурманторга Василий Иванович Яковлев. Его слова потрясли всех. Он говорил, опустив голову, как будто думал вслух.

- Много раз, - сказал он, - на меня было направлено дуло врага. Я сражался за революцию. Но никогда не поверил бы, что мне в грудь может быть нацелено оружие нашей советской власти. Неужели вы верите, что я, старый большевик, мог вредить нашей Родине? Неужели вы на самом деле так думаете? Правда, что я взялся за дело не по силам, недостаточно умел хозяйствовать, а помощи мне не было... Нет, я не враг народа, какой бы приговор вы не вынесли.

И он заплакал.

Примерно то же, но не с такой силой искренности, сказали в своих последних словах остальные.

Но когда поднялся оживленный, вихрастый, маленького роста подсудимый Ланг (сын профессора), он поразил всех, сообщив, что всякий раз продиктованные признания он размашисто подписывал словом "ложь", надеясь, что следователь не отличит это от его короткой фамилии.

Председательствующая начала лихорадочно перелистывать дело... Заявление подсудимого соответствовало истине!

По существу, следовало вновь возобновить следствие, чтобы проверить такой потрясающий факт, который опровергал все его признания и бросал тень на признания остальных. Но судья дотягивала дело из последних сил, и это заявление осталось не подхваченным ни судом, ни защитой.

Обжалование приговора тянулось до конца года. В начале 1939 года, вслед за отставкой Ежова, произошло послабление репрессий. Все семь обвиняемых по этому делу 23 февраля 1939 года вышли на свободу. Это были измученные, больные люди. Одному из них, бывшему капитану дальнего плавания, пришлось ампутировать обе ноги.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 8(267) 10 апреля 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]