Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 8(267) 10 апреля 2001 г.

Юня РОДМАН (Бостон)

ЗАПИСИ НА ХОДУ

"ПАНОРАМА"

Красная черепица крыш, зеленые шапки деревьев, синее, синее море до горизонта и бездонное голубое небо. С балкона гостиницы на крыши, на море можно смотреть часами. Гостиница недаром называется "Панорама". Я снова приехала в Сен-Жанн Кап-Ферра - в городок на мысе Ферра недалеко от Ниццы. Летом он наряднее, чем зимой, когда я была здесь впервые. На главной улице, рядом с вывеской "Change", появилась русская: "Обмен", и в киосках продают русский журнал "Берег". В вывеске "Обмен" мне не хватает второго слова: "валюты". Это знак времени и страны. В послесталинской России объявление "Обмен" подразумевало обмен жилплощади, понятие неведомое в западном мире. Некоторые иностранцы, появившиеся тогда в Москве, кое-как знали русский язык и с недоумением спрашивали, что означает записка на столбе: "Меняю одну большую комнату на две маленькие". Слово "Обмен" связано для них только с обменом валюты. Для них, но не для меня.

Ницца

 

Ничего не поделаешь, здесь в "Панораме", у меня на затылке появилась еще одна пара глаз, я постоянно смотрю вперед и назад. Это знак возраста. Сегодня горничная пришла убрать номер, когда я стояла на балконе и смотрела вниз, на красную черепицу крыш, на зелень деревьев, на синеву моря. Смотрела на Сен-Жанн и видела Столешников.

Зима. Медленно падают крупные тяжелые снежинки. Я иду домой вниз по Столешникову. Вечер, народу мало. С горки виден почти весь переулок до Петровки. Столешников такой красивый под снегом. Я подставляю снежинкам лицо, левую руку. В правой у меня синяя нотная папка с портретом Шуберта. Нос Шуберта протерся и побелел. Я не достаю до звонка на двери учительницы музыки и нажимаю на кнопку носом Шуберта, сочинившего мою любимую "Форель". Сегодня я сыграла "Форель" почти без ошибок. Рахиль Ароновна меня похвалила.

Горничная спрашивает, можно ли убрать номер или придти попозже. Не стоит приходить еще раз, можно убрать сейчас. Стройная, сильная, она ловко орудует пылесосом. У нее прямые черные волосы, европейские черты лица и темно-коричневая кожа. Во Франции живет уже семь лет. Трехлетний сын, мужа нет, 32 года. Мне трудно в это поверить. Я думала, ей не больше двадцати.

Мы говорим по-французски. Интересно, где она жила раньше. Господи, она мальгашка, родилась на Мадагаскаре. Что? Французский язык выучила уже во Франции? Разве на Мадагаскаре?.. Понимаю. С тех пор как Мадагаскар стал независимым, в мальгашских школах перестали преподавать французский язык. О, радетели национального возрождения, почему вы так узколобы и близоруки? У мальгашей никогда не было своей письменности, французский язык открывал им путь в большой мир. Теперь на Мадагаскаре дети пишут мальгашские слова французскими буквами. Прекрасно. А что они будут читать? Свои сказания и легенды, собранные и записанные французскими миссионерами? Если их переведут с французского на мальгашский. Кто-нибудь из мальгашей учился, наверное, в Московском университете дружбы народов. Может быть, на Мадагаскаре переведут с русского на мальгашский сказки и легенды, которые я когда-то перевела с французского? Безумный мир.

Горничная живет в Сен-Жанне одиноко и трудно, раз в год ей удается съездить к родным на Мадагаскар. Она очень любит своего сына, жалеет, что у него нет отца. Мечтает пойти учиться, получить настоящую профессию. "Я не могу всю жизнь работать горничной, у меня сын растет", - сказала она, улыбнулась, попрощалась и ушла.

Хорошо стоять на балконе и смотреть в синюю даль. Но я стою сейчас в кабинете Зои Лазаревны, заместителя директора Библиотеки иностранной литературы. В голове стучит: возьмет на работу, не возьмет? "На машинке печатать умеете? Нет? Ничего, научитесь. Каждая женщина должна уметь печатать на машинке".

Зоя Лазаревна взяла меня. Библиотека иностранной литературы была одним из немногих оазисов доброты в тогдашней Москве. В Библиотеку брали на работу евреев, брали вернувшихся из лагерей и ссылок. Удивительным человеком была Маргарита Ивановна Рудомино, создательница и директор библиотеки. Уже много лет ее нет на свете. И все меньше остается тех, кто ее любит и помнит. Смерть все настойчивее теснит мое поколение.

Я быстро научилась печатать на машинке. Добегать из Столешникова до улицы Разина за 15 минут и вовремя перевешивать табель. Научилась взбегать по высокой лестнице и, поздоровавшись со своим начальником Юрой Гиляревским, скрываться в уборной. После трудного утра здесь можно было перевести дух, причесаться, узнать последние новости. Поговорить с друзьями про свою дочку и посмотреть, кто что продает. Передохнув, мы расходились и начинали рабочий день.

Отдел каталогизации. Небольшая узкая комната, дверь напротив единственного окна, у окна Юрин стол. В середине комнаты проход, по бокам столы, на каждом - стопки книг и пишущая машинка. На моем - тоже. Книги разные: непонятные, скучные и интересные. Но посмотреть, даже полистать некогда. Вечером нужно написать в ведомости, сколько каталожных карточек напечатано за день. Трудная кропотливая работа. Я редко выполняю норму.

Сегодня сделала совсем мало. Не могу выпустить из рук книгу Жанны де Лоншан "Сказки Мадагаскара". Книга большая, тяжелая, ее трудно держать в руках. Но мне не хочется с ней расставаться. Она прекрасно издана: плотная, чуть желтоватая бумага, красивый шрифт, необычные иллюстрации. Главное - ее интересно читать. Неведомый мир. Причудливые обычаи, удивительные легенды о создании мира, предания о героях древности, лирические сказки.

Захватила шляпу от солнца, полотенце, заперла номер. Тенистая улочка между двух внушительных заборов, ограждающих покой владельцев вилл. Говорят, новые русские скупили уже немало вилл в Сен-Жанне. Еще один знак времени. Сен-Жанн должен нравиться новым русским: красивый скалистый берег, живописные бухты, просторные дома в окружении садов с прекрасными деревьями. Есть гавань для яхт, Гранд Отель с фуникулером от пляжа до гостиницы. В гостинице - большой банкетный зал с террасой над морем. И рядом - Ницца со всеми ее городскими радостями. Да, Сен-Жанн, к сожалению, подходящее место для новых русских.

Вниз, вниз, вниз. Идти под гору - радость, как когда-то мчаться с горки на санках. Уже показалось море. Пальмы, синяя вода, яркое высокое небо. Жарко. Скорее в воду. Плавать - блаженство. Особенно сейчас, после бессилия первых дней, когда болели руки, спина, и я барахталась у берега, как ребенок.

Медленно поднимаюсь в гору. Тенистая улочка, шоссе, гостиница, два марша лестницы, наш номер, балкон. Виду с балкона можно радоваться в любое время дня. Освещение меняется, красота остается. Хочется есть. Приношу на балкон хлеб, сыр, помидоры, минеральную воду. И Москву.

Армянский переулок, дом 2, Главная редакция восточной литературы. Мальгашские сказки? Любопытно. Позвоните дней через десять. Через пару недель. После Нового года. Нет, рецензия еще не пришла, позвоните через месяц. Да, получили рецензию, нет, в план еще не вставили. Позвоните в конце квартала. Нет, договор еще не подписан. Позвоните через пару недель. Через пару месяцев...

Жизнь только начиналась. Запас времени казался неисчерпаемым. Я тщательно отбирала сказки, медленно переводила. Долго писала предисловие, комментарии. Шли годы. Звонки, просьбы. Переговоры, откладывания - все было по силам. "Сказки Мадагаскара" вышли на русском языке. Уже вечер. Солнце садится в море. В комнату вошла темнокожая горничная, женщина с острова Мадагаскар.

ЖУРАВЛИ

Странная улыбка застыла на губах Андерсена. Устал сидеть на бульваре своего имени? Надоели люди, толпящиеся вокруг? Вот еще одна женщина пристроилась у твоих ног и напряженно смотрит в фотообъектив. Сколько нужно терпения, чтобы выдержать такую бесцеремонность. Бронзовый цилиндр, сюртук позеленели... От времени? От тоски? Но в улыбке - та же снисходительность, ирония и грусть, как в твоих сказках. Лицо все время меняется, как небо над Копенгагеном: выглянуло солнце, налетел ветер, заметались тучи, дождь полил, и снова солнце. А улыбка - все та же и под солнцем и под дождем.

К погоде здесь относятся с твоей снисходительностью, иронией и не без грусти: "Да, июль, но вот холодно и дождь, что поделаешь". Что поделаешь, Ганс Христиан, мне жаль расставаться с тобой, но пора. Мы давно не виделись. Я была маленькой девочкой, когда папа читал мне твои сказки. Мы жили тогда в Москве, в Столешниковом переулке. Теперь я живу в Америке, в Бостоне. Мой папа давно умер, и мама умерла. Твои сказки читает мне теперь младший внук. Он родился в Америке, ему пять лет, но он уже хорошо читает по-русски. Я бы еще поговорила с тобой, Ганс Христиан. Но мне хочется посмотреть на твой город. Ты не знаешь, почему собралась толпа вон там, на площади, недалеко от тебя?

Плотным кольцом стоят люди в плащах, в шерстяных свитерах. Народу много - воскресный день. В середине круга танцует раздетая темнокожая женщина. Вместо трусиков на ней шнурок вокруг талии и другой, чуть шире, между ног, на груди узкая повязка. Женщине аккомпанирует небольшой оркестр. Темнокожие мужчины в пестрой одежде громко бьют в барабаны и дудят в деревянные рожки. Под их навязчиво однообразную музыку женщина исполняет зажигательный танец. Лицо ее трудно разглядеть, но ягодицы красивые. Грандиозный успех. В коробку на земле одна за другой летят монетки.

Пешеходная улица тянется от площади до порта. Там, у моря, она идет вдоль канала с яхтами, кораблями и биржами и почти сплошь заставлена столиками кафе и ресторанов. Сбоку показалась церковь из красного кирпича с высокой колокольней. Церковь начала XVIII века. Не такая оригинальная, как церковь-орган в новом районе Копенгагена, где я недавно была. Но все равно интересная. А через улицу от церкви-органа я видела еще необычное кладбище. Зеленое поле разгорожено вдоль и поперек рядами невысокого густого кустарника. На небольших полянках стоят низкие каменные надгробья. Многие без имен и фамилий, некоторые со скупыми надписями: "Моим любимым", "Моему ангелу". Рядом участок полностью безымянного кладбища. Зеленая лужайка. В земле зарыты урны. На траве никаких следов захоронения, только кое-где лежат цветы.

Церковь-орган строили двадцать лет и открыли не в самое подходящее время - в 1942 году. А может быть, как раз в подходящее? Церковь серая, как все окружающие ее дома в квартале копенгагенских "Черемушек", где она стоит. Но в отличие от трех- четырехэтажных домов-сараев, церковь - произведение искусства. Ее фасад удивительным образом повторяет форму органа. Он так красив и величественен и так явственно напоминает орган, что, глядя на него, будто слышишь торжественное богослужение.

Здесь, на пешеходной улице, вдруг тоже слышится музыка. Нет, не орган и не модное "бум-бум", а знакомая классическая мелодия. Как всегда, не могу вспомнить, что играют. В музыкальной школе не могла и сейчас не могу. Музыкальная школа стояла на Пушкинской площади, во дворе, позади теперь уже не существующего кинотеатра "Центральный". В этой школе, в классе своего отца, учился мальчик Слава Ростропович. На отчетном весеннем концерте он вышел на нашу маленькую школьную эстраду в штанишках до колен, в белой рубашке с пионерским галстуком и что-то сыграл на своей огромной виолончели. Ему громко хлопали... О чем я? Почему вдруг Москва, Пушкинская площадь, Слава Ростропович?

На пешеходной улице стоит и играет на скрипке молодая женщина. Бледное усталое лицо, поношенная куртка, джинсы. Рядом сидит молодой человек, тоже плохо одетый, он аккомпанирует ей на клавишном инструменте. Льется знакомая, пронзающая душу мелодия. Датчане идут мимо, изредка вежливо кивают, еще реже кладут деньги в футляр скрипки на земле. Я стою. Мы с Акивой - единственные слушатели, стоим неподвижно на пешеходной улице в городе Копенгагене. Я поднимаю глаза, встречаюсь взглядом со скрипачкой. Она улыбается мне, я улыбаюсь ей.

Улицы нет, прохожих нет, остались музыка и мы - те, кто ее исполняют, и те, кто ее слушают. Скрипачка продолжает играть. Акива кладет деньги в футляр, и мы медленно уходим.

И снова витрины, чучело в яркой одежде высотой с человека у магазина сувениров, мужчина верхом на молодом парне с завязанными глазами жонглирует зажженными факелами. Вдруг опять музыка. На сей раз набившее оскомину "бум-бум", только в исполнении белых музыкантов и без танцовщицы. Одобрительные возгласы энтузиастов, кто-то хлопает, кто-то отбивает такт ногой. Нет, я ошиблась. Танцовщица есть, и не одна.

На противоположной стороне улицы, за спинами поклонников ритмических и шумовых эффектов - две симпатичные датские девочки лет одиннадцати-двенадцати, пользуясь бесплатным музыкальным сопровождением, лихо отплясывают чечетку. Девочки скромно, но хорошо одеты, у них сытые розовые мордочки и, судя по их облику, танцуют они не ради куска хлеба. Дуэт чечеточниц пользуется успехом, прохожие щедро бросают монетки в школьную сумочку для завтрака, стоящую у их ног.

Воскресный день в Копенгагене в разгаре. Дождь не забывает город, но на старой рыночной площади все равно много людей. Вот и журавли. Они тоже не боятся дождя. Вытянув шеи и взмахнув крыльями, они готовы взмыть в небо. Готовы вот уже почти четыреста лет и все еще не расстались со старой рыночной площадью. Они замерли на постаменте в большой чаше фонтана, их гибкие шеи, сильные крылья, все они - порыв, полет.

Фонтан с журавлями построили на рыночной площади в самом начале XVII века. В Дании так много воды. Глубоко врезаются в датские болотистые равнины фиорды, куда ни посмотри - вода. Но пить ее нельзя. В XVII веке питьевую воду привозили в Копенгаген в выдолбленных колодах из ближайшего пресного озера в 6 км от города. Это было дорогое удовольствие. В фонтане с журавлями бедные могли брать воду бесплатно. Видно, уже в те далекие времена датчанам были близки социалистические идеи. Недаром сейчас в Дании суровее, чем в других странах, подстригают доход богатых и успешнее поддерживают бедных. Жилье, медицинское обслуживание, образование - на европейском уровне, доступно всем в этой стране.

Всем людям, но не журавлям. Журавли не могут вырваться из каменного плена. Их любят, вокруг них постоянно толпятся люди, но улететь они не могут. Даже перелететь на соседнюю площадь не могут. Там, на небольшой эстраде, играет джаз-оркестр. За столиками, несмотря на дождь, сидят люди и пьют пиво. А перед эстрадой кружится пара. Высокий плотный мужчина в теплой ковбойке на выпуск и небольшого роста женщина в черной кожаной куртке. Оба пожилые, некрасивые, оба поглощены собой и музыкой.

Снова и снова повторяется нехитрая мелодия. Кружится и кружится пара перед эстрадой. Официанты разносят высокие стаканы с пивом. Идет дождь. Журавли подняли крылья, вытянули шеи и замерли. Они ждут своего часа. Ждут уже почти четыреста лет.

ФРАУЭНКИРХЕ

Она была гордостью Дрездена. Ее необычный купол - колокол и четыре башенки высились над старым городом как главное его украшение, как символ Дрездена. Фрауэнкирхе была очень большой, около трех тысяч человек вмещалось под ее сводами. В 1736 году Иоганн Себастьян Бах первым прикоснулся к ее великолепному органу.

Фрауэнкирхе больше нет. Нет уже пятьдесят три года. Она погибла в 1945 году во время февральской бомбежки Дрездена. Погибла от пожара. Когда внутри сгорели все опоры, огромный купол рухнул внутрь и довершил разрушение.

Зачем бомбили Дрезден в 1945 году, когда Германия была уже разгромлена? Почему бомбили сокровищницу Дрездена - Цвингер, - исторический центр города, где не было ни одного военного объекта? Кто отдал этот приказ? С какой целью?

В феврале 1945 года здесь погибло тридцать тысяч жителей города и около миллиона беженцев с востока. Кому понадобились их жизни? Для чего? Вопросов много. Ответов нет до сих пор. Только предположения.

Говорят, увидев первые концлагеря, союзники потеряли голову от ужаса и отчаяния. Бомбежка Дрездена - месть немцам за печи концлагерей. Говорят, американские и английские летчики получили задание разбомбить военные заводы Круппа, расположенные недалеко от Дрездена. Но чья-то могущественная рука, заинтересованная в сохранении заводов, отметила на картах другой квадрат. Слухи. Доказательств нет. Если не считать доказательством стертый с лица земли Цвингер - старый город Дрездена.

В 1976 году, в славное время торжества социалистической идеологии в Восточной Германии, в Дрездене был создан документальный фильм, приуроченный к тридцатилетию со дня февральских событий 1945 года. В небольшом зале под самой крышей Музея транспорта гаснет свет. На экране черно-белые кадры. Дымятся развалины. Небо заволокло черным дымом. Разбитая статуя на земле. Надпись уцелела: Мартин Лютер. Искореженный фонтан. Крест рухнувшей церкви. Дом без наружной стены. Снова обломки статуй. Руины оперного театра. Мост через Эльбу без двух пролетов. Камера медленно скользит среди почерневших от копоти развалин. Час? Полтора? Нет, пять минут. И сразу, без перехода, - прекрасный город Дрезден. Весело бежит трамвай по зеленым улицам. Радостно улыбаются прохожие. Самозабвенно слушают музыку в концертном зале, в оперном театре красиво одетые люди. Все счастливы в новеньком с иголочки городе. Старый знакомый сценарий. Где происходит действие? Ах, в Дрездене, в ГДР. Ну да, конечно, конечно.

Эти две фотографии Франкфурта (разрушенного, послевоенного - снимок вверху и восстановленного - внизу) сделаны из одной точки.

В жизни все было несколько иначе. Только в 1977 году положили первый камень в основание нового здания оперного театра. Только 13 февраля 1985 года, в сорокалетнюю годовщину бомбежки Дрездена, в восстановленном оперном театре состоялось первое представление.

Сейчас Дрезденский оперный театр снова ослепителен. Главное его сокровище - красивый подковообразный зрительный зал с четырьмя ярусами на 1300 мест. Он славится своей акустикой и тем, что всегда полон, хотя Дрезден небольшой город. Фасад здания украшают скульптуры Гете и Шиллера, над входом высится квадрига пантер, запряженная в колесницу, на которой стоят Дионис и Ариадна. Внутри театра все празднично и нарядно: фойе с колоннами, обшитые красивыми панелями стены, расписанные потолки, сияющие люстры, наборные паркетные полы. Создано это великолепие только из местных материалов, включая зеленоватые ионические колонны из искусственного мрамора, о чем невозможно догадаться.

У Фрауэнкирхе другая судьба. Ее почерневший остов до сих пор стоит в городе как укор, напоминание и обвинение - как окаменевший колокольный звон. Строительство идет, но в городе так много разрушенных церквей и домов. Надежда отслужить первую службу во Фрауэнкирхе в 2000 году растаяла. Забор, окружающий строительную площадку, обвешан призывами пожертвовать деньги, чтобы закончить восстановление церкви к 2006 году.

Идут мимо нарядные люди. Изредка останавливаются, читают, идут дальше. В арке одного из домов два школьника достают из футляра скрипки, настраивают, готовятся начать уличный концерт. Идут и идут люди. Мимо школьников, мимо забора с призывами, рядом с длинным соседним забором. Идут, не оглядываясь: Цвингер - дворцовый ансамбль, торжественная многоголосная песня из камня - уже позади.

Но я останавливаюсь. За решетчатым забором выстроились, как солдаты, шеренги трехэтажных нар. На нарах лежат камни, каменные глыбы, куски стен, обломки статуй, колонн. Это кладбище Фрауэнкирхе и соседних домов. Все, что можно было собрать, собрали, пронумеровали и аккуратно уложили здесь, за забором. Из мелких обломков строили типовые дома. Оштукатуренные желто-розовые четырехэтажные дома с цветами на окнах и на балконах - плоть новых районов Дрездена.

А пронумерованные камни лежат и ждут. И кричат. Кричат так громко и так долго, как могут кричать только камни - война кончилась больше пятидесяти лет назад! Те, кто погиб здесь, наверное, тоже кричали, горя заживо, задыхаясь в дыму. Но сейчас они молчат. А немые камни все кричат и кричат. И чистый, благопристойный, зеленый, нарядный Дрезден тоже кричит: "Зачем?!" Вот уже больше пятидесяти лет.

Тянутся и тянутся ряды нар за решеткой. Идут и идут мимо оглохшие люди.

P.S. В 1999 году Нобелевскую премию по медицине получил американец немецкого происхождения, 63-летний Гюнтер Блобель, профессор биологии Рокфеллеровского университета. Узнав о присуждении премии, он сразу же заявил, что жертвует ее на восстановление Фрауэнкирхе, дрезденской синагоги и исторического здания в итальянской деревушке Фубине.

РЕЙХСТАГ

Утро. Маленькая тихая улица. Высокие узкие дома, одни свеже покрашены, другие ждут своей очереди. На улице пусто, но бар открыт. Ключи от номера лежат, оказывается, в баре. Странный пансион - вывеска на улице, ключи в баре, подъезд во дворе. После нескольких безуспешных попыток входная дверь открывается. Крутая лестница. Номер на четвертом этаже. Лифта нет. Но есть три тяжелых чемодана.

Из Дрездена попросили заказать номер подешевле. Просьбу выполнили старательно. По такой лестнице и без чемоданов трудно подняться на четвертый этаж. С чемоданами об этом нечего и думать. Хорошо, что открыт бар. Один из посетителей вносит чемоданы наверх.

В большой голой комнате чисто. У одного из трех стульев обгорело сиденье. При попытке открыть шкаф вываливается дверца. Пустяки. Скорее в город.

Такси быстро довозит до Острова музеев. Это странное словосочетание, наверное, надо писать в кавычках: "Остров музеев". Разумная мысль расположить несколько музеев недалеко друг от друга пришла в голову немецкому архитектору Шинкелю в начале XIX века. Не знаю, как все это выглядело в прошлом веке, но сейчас... Какой чужой, непохожий ни на один другой город. Чем? Дома, улицы, канал - не в них дело. Каналы есть и в Копенгагене, не говоря про Амстердам, если вспомнить только ближайших соседей. Какой-то здесь другой дух, или я смотрю на этот город другими глазами?

Торопливый завтрак. Пергамский музей. Провал в прошлое.

Юля еще не родилась, Маша совсем маленькая. На Рижском взморье с Машей осталась мама. Вечерний поезд в Риге. Утром - восторг первой встречи с Таллинном, радостное потрясение длиной в день. Вечером - поезд в Ленинград. Утром - Русский музей, выставка "Пергамский алтарь". Из этого приезда в Ленинград запомнился только Пергамский алтарь.

Пергамский музей. Возвращение в настоящее. Город исчез. Вернулось нормальное зрение. Смотреть все равно трудно. Не успеваешь опомниться, перевести дух. Таких колонн я никогда не видела. Такого величия, такой мощи колонн, фресок, статуй тоже. Экспозиция не закончена, но того, что выставлено, довольно, чтобы почувствовать себя пигмеем и титаном одновременно.

За стенами музея - люди, машины, шумные пестрые улицы. Лотки на тротуарах заставлены красивым фарфором, керамикой, стеклом, украшениями, завалены шарфами, косынками, безделушками. В центре города - ярмарка. Человеческий поток уплотнен до предела. Трудно повернуть голову, шевельнуть рукой. Двигаться можно только вместе с толпой. Оглушительно гремит музыка. За столиками едят, пьют, смеются.

Вид на Унтер ден Линден, которая идет "в три полосы" от здания парламента (на заднем плане) до Брандербургских ворот.

 

В середине Унтер ден Линден - бульвар с невзрачными липами и заманчивыми скамейками, можно присесть и отдохнуть. Здания по сторонам бульвара внушают почтительное удивление. Дворец Унтер ден Линден, Оперный театр, Университет имени Гумбольдта, Центральный мемориал, Исторический музей - трудно сказать, какое из этих громоздких строений величественнее и тяжеловеснее. Много камня потрачено на их сооружение, очень много. Поменьше бы камня, побольше воображения.

Путеводитель утверждает, что недалеко находится Николайфиртель, уцелевший квартал старого города. После официальной Унтер ден Линден хочется увидеть что-то более человечное. На пути неожиданное препятствие: огромный памятник из коричневого гранита. Два памятника. Да, на гранитной площадке двое, неразлучная пара - Маркс и Энгельс. Один сидит, другой стоит. Рядом, на высоких гранитных плитах, - силуэты Владимира Ильича. В кепке, без кепки, с поднятой рукой, с опущенной. Тут же цитаты из его трудов.

Город в первые дни творения. Памятники, музеи университет уже есть, но всюду идет стройка, улицы и дома еще не расставлены по местам. Карл-Маркс-штрассе плавно переходит в Аллею Джона Фостера Даллеса. Рядом с суперреалистическим Марксом и Энгельсом образец супермодерна: здание с балконами в виде полушаров из черного граненого стекла. Еще несколько шагов и - Николайфиртель.

Улица прошлого века. Дома с барельефами владельцев, фонари и вывески из старых детских книжек, булыжные мостовые, церковь Святого Николая на небольшой площади. Это самая старая приходская церковь в городе, ее построили около 1230 года. Красный кирпич, узкие длинные окна с розетками. Тут же, на площади, старый бездействующий фонтан и высокая металлическая тумба: колодец с ручкой и желобом-головой тритона. Экспонат музея под открытым небом? Не только. Подошла молодая пара. Мужчина взялся за ручку. Женщина вымыла ноги под струей изо рта тритона. Весело смеясь, они ушли в кафе. Их несколько на этой спокойной приветливой площади. Вот "Kartoffeln Stube". Как перевести это название? Что такое "Пельменная", понятно. А как быть, если в кафе едят не пельмени, а картошку? Во всех видах. Подают, например, большую горячую картофелину в кожуре. Картофелина разрезана посередине и залита расплавленным сыром, смешанным с укропом. Очень вкусно. Кафе украшено снопами, рогожными мешками с картофелем, соломенными куклами крестьян и крестьянок. Немцы вокруг дружелюбно улыбаются. Охотно помогают иностранцам.

И снова широкая магистраль, поток машин. Враждебное царство бетона и асфальта. Почти безлюдное и бездушное. Наконец Александерплатц. Что-о? Вот эти разрытые мостовые с деревянными мостками для пешеходов, это беспорядочное нагромождение экскаваторов, строительных кранов, недостроенных зданий под зеленой сеткой, магазинов с необъятными витринами, многоэтажных ресторанов и баров - это и есть знаменитая Александрплатц? Да, вот табличка.

В объявленных в начале 90-х годов международных конкурсах - застройка в излучине Шпрее, Александерплатц, Потсдамерплатц, другие районы - приняли участие сотни архитекторов. Сейчас, по официальным данным, в городе осуществляется около двух тысяч проектов с общим объемом капиталовложений около ста миллиардов долларов. Мир, кажется, еще не знал такого размаха преобразования городов.

Садимся в такси. Все происходит слишком быстро. Остановиться. Закрыть глаза. Перевести дыхание. Такси уже вырвалось из потока. Кранов не видно. Покружив по тихим улочкам, добираемся до пансиона. Восхождение на четвертый этаж. Передышка.

Утром длинное путешествие в Египетский музей на другой конец города. В Египетском музее выставлена голова Нефертити. Нет, не та маленькая изящная, изумительной красоты головка, которую уже несколько раз посчастливилось увидеть в разных музеях. Это изображение Нефертити - 1340 год до н.э.! - нашли в 1912 году в разрушенной мастерской придворного художника, сделавшего из известняка и гипса образец, служивший моделью другим скульпторам. Ни поврежденные уши, ни отсутствие зрачка в левом глазу не разрушают колдовства этого удивительного творения, а может быть, и помогают ему.

Бюст Нефертити - конечно, главное в этом музее.

А в городе? Что главное в этом городе? Обзорная экскурсия на двухэтажном автобусе. Из-за пробок на улицах текст в наушниках не совпадает с тем, что видишь из окна. Долго стоим у какого-то роскошного магазина. Европу- центр и фонтан "Земной шар" проскакиваем слишком быстро. Новое здание филармонии с залом на 2200 мест объезжаем вокруг. Ультрасовременный храм музыки составлен из невиданных геометрических фигур с устрашающим числом острых углов.

Кадры города за окном: зеркальные витрины магазинов, цепочка кафе, ресторанов, тротуары загромождены нарядными столиками, улицы запружены людьми, лес строительных кранов и экскаваторов заслоняет небо.

Документальные кадры американского телефильма "Холодная война": небо заслоняют гигантские скелеты рухнувших зданий, цепочка изможденных людей передает из рук в руки обломки каменных глыб, едва расчищенные улицы безлюдны, город мертв, разрушен до основания.

Уничтоженный войной, попранный послевоенным разделом, рассеченный окровавленной стеной, сегодня этот город яростно стремится затоптать, заглушить, затмить позор прошлого ошеломляющим будущим. Строить, строить, строить! Если Центр, то Европа-центр высотой в 86 метров с часами, показывающими время во всех точках Земли. Если фонтан, то "Земной шар". Отторгнуть прошлое, отсечь, отрубить стремятся площади, улицы, дома, двухэтажные автобусы и строительные краны.

Но вот Бранденбургские ворота. Автобус уехал. Парижская площадь, Бранденбургские ворота, отель "Адлон" - грудная клетка города. Прошлое, предпрошлое, сегодняшнее и вчерашнее - здесь все живо. Стою и молча смотрю на Бранденбургские ворота, на "Адлон", на площадь.

В конце старого польского фильма "Как быть любимой?" после страшных мытарств войны героиня летит над Берлином и поражается собственному бесчувствию. "Да, подо мной Берлин. И что же? Ничего? Просто ничего?" Нельзя забыть, как Барбара Крафтувна произносила эти слова.

Какие слова произнести мне, стоя перед Бранденбургскими воротами? Говорить не хочется. Стою молча. Война началась, когда я кончала школу. Сейчас подходит к концу жизнь. Я стою молча и смотрю на Бранденбургские ворота.

Рейхстаг рядом. Сердце города здесь, рядом. Оно не бьется. Огромное полуразрушенное здание тут и там прикрыто зеленой сеткой. Рабочих не видно. Воскресенье, стройка замерла. Людей вокруг тоже не видно. Слева от Рейхстага - чугунная ограда сквера. На ней - большие белые кресты с именами погибших при попытке бежать в Западный Берлин. Мертвая зона. Живой кусок прошлого. Пока живой.

Почему пока? Зачем наброшена зеленая сетка на развалины Рейхстага? Может быть, не надо к ним прикасаться? Может быть, сохранить эти полуразрушенные стены с пустыми оконными проемами? Как зарубку на память. Как памятник погибшим. Как заповедь живым: "Не сотворите вновь!" Есть злодеяния, о которых нельзя не помнить.

Здание Рейхстага перестраивается и реставрируется. Дети не отвечают за грехи отцов. 9 ноября 1989 года рухнула Берлинская стена. 31 декабря 1999 года открылись двери нового Рейхстага, с этого дня он стал официальным местом заседаний парламента объединенной Германии. Начало новой эры в жизни страны совпало с началом нового тысячелетия. Красивая символика. Дети не отвечают за грехи отцов. Новый Рейхстаг - символ новой Германии.

Но где символ старой? И нужен ли он? Нам, уходящим, нужен. Только нам? А им, еще полным сил и надежд? Им нужен? Снова и снова задает эти вопросы безгласный, нет, вопиющий к небу Рейхстаг. Задает сейчас, изуродованный, разрушенный, прикрытый зеленой сеткой, и будет задавать всегда, сколько бы его не переделывали, не реставрировали и не украшали.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 8(267) 10 апреля 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]