Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 7(266) 27 марта 2001 г.

Яков ЛИПКОВИЧ (Кливленд)

ТРИ ВСТРЕЧИ

Как сейчас помню, это было на первом в моей жизни писательском отчетно-перевыборном собрании, когда ленинградские писатели с треском прокатили Александра Прокофьева, неизменного ставленника партийных органов. Я и еще с десяток писателей сидели в "красной гостиной" и с нетерпением ждали результатов голосования. Я тогда мало кого знал в лицо и поэтому, когда сидевшие по соседству со мной трое незнакомых литераторов заговорили о последних фильмах, не смог удержаться и прошелся по двум сценам только что появившегося на экранах кинотеатров "Гамлета". Незнакомцы пару раз весело переглянулись, но в спор не вступали. А один из них даже поощрительно похлопал меня по колену. Когда нас все снова пригласили в зал, я спросил одну знакомую литературную даму, кивнув на незнакомца, похлопавшего меня по колену: "Скажите, кто это?" "Как кто? - удивилась она вопросу. - Козинцев, постановщик "Гамлета"!"

Первая моя пьеса "Несносный характер" прямо-таки с ходу была поставлена Московским театром имени Ермоловой и ленинградским областным Малым драматическим театром (в будущем Додинским), а затем и другими театрами страны. Успех настолько окрылил меня, что я свой очередной поход по театрам с новой пьесой решил начать с Гоги, как в литературно-театральных кругах звали Георгия Александровича Товстоногова. Позвонить Гоге я все-таки не отважился. Позвонил Дине Морицовне Шварц, завлиту БДТ. Мы тут же договорились о встрече.

И вот, ровно в десять я сидел напротив Дины Морицовны, и она, листая мою новую пьесу, пыталась еще до прочтения составить мнение о ней. Разговор между нами шел в спокойных и уважительных тонах. И вдруг... как во всех пьесах, как хороших, так и плохих... широко распахнулась дверь, и на пороге показался сам Гога. Бросив недовольный взгляд в мою сторону, он прошел к столу, сел в кресло напротив меня и нервно застучал пальцами по столешнице. У меня сразу же отнялся язык, и по спине пробежали мурашки. Гогины пальцы забегали с такой скоростью, что я уже не мог уследить за ними. И все трое молчали. Но молчали каждый по-своему.

Не знаю, сколько прошло времени, может быть, минута, а может быть, и полчаса. Но как только Дина Морицовна открыла рот, чтобы представить меня, Гога прервал ее: "Не надо! Скажите, ему, пусть позвонит через две недели!" "Спасибо!" - зачем-то поблагодарил я и чуть ли не опрокинул стул, на самом краешке которого сидел. Товстоногов хмыкнул и впервые с любопытством посмотрел на меня. Разумеется, пьесу мою не взяли.

Прошло много лет. Как-то Георгий Александрович Товстоногов сидел со мной рядом в президиуме на вечере памяти моего большого друга Федора Абрамова. Сперва выступил Гога, потом я. Когда я вернулся на свое место, Товстоногов наклонился ко мне и спросил: "Я никак не могу вспомнить, где мы с вами, помимо Союза писателей, еще встречались?" "Там, где драматурги встречаются с режиссерами", - ответил я. "Подождите... подождите... что-то связанное со стулом?" - "И не только с ним..." - заметил я. "Все. Вспомнил... И что с пьесой?" - "Поставил всего один театр..." - "Чей?" - "Казанский ТЮЗ, после чего были сняты директор и главреж..." - "Веселенький конец!" - хмыкнул он и так же, как тогда, посмотрел на меня с любопытством...

Когда я писал пьесу "Когда папа журналист", в роли главного героя - отца семейства - я все время видел перед собой Евгения Леонова. Это была первая, а, возможно, и последняя пьеса о советском безработном. Вначале я еще рассчитывал, что кто-то посмелее поставит ее, но потом понял, что сценическая жизнь ей не светит. Завершающей попыткой заинтересовать ею театры было мое обращение к прототипу главного героя. Мой телефонный звонок застал Евгения Леонова, по-видимому, в постели. "Кто? Что? Зачем? Почему?" И так хорошо знакомая всем интонация леоновского голоса прямо-таки идеально укладывалась в страдания старого журналиста. Уяснив, наконец, кто я такой, он опять-таки страдальческим голосом согласился прочесть пьесу. "Можете хоть сейчас забросить!" Адрес Леонова у меня был. Его, заметно оживившись, дали мне в первом же справочном киоске у Ленинградского вокзала...

Пока я поднимался в лифте, потревоженный мною прототип вышел на лестничную площадку и встретил меня широким приглашающим зайти жестом. Я начал разговор с комплиментов. Лариосик, которого Леонов бесподобно-трогательно сыграл в "Днях Тубриных" на сцене театра имени Станиславского, действительно, произвел на меня сильнейшее впечатление...

В ответ на мой комплимент Евгений Павлович пошмыгал своим коротеньким носиком и, повозив во рту языком, сказал: "Ну чего у вас? Давайте!" Я подал ему пьесу. Он, слегка полистав ее, заглянул на последнюю страничку. "Всего семьдесят пять страниц!" - поспешил сообщить я. "Это в старину актер мог сказать: хочу сыграть в этой пьесе, и все! Попробуй теперь скажи!" - "Я же писал именно на вас!" - жалобно произнес я. "На меня? Еще одного тюфяка предлагаете сыграть? А я, может быть, хочу сыграть Ромео! Или самого Ричарда Третьего! А? Или, если от этого кое-кого кондрашка не хватит - Тевье-молочника? А почему бы и нет?"

Я живо представил Леонова в роли Тевье-молочника и усмехнулся. Он сразу увидел мою усмешку и сердито сказал: "Всем Леонова подавай! А что Леонов?.. Ладно, оставьте вашу пьесу. Скоро прочесть не обещаю. Спасибо!" - и стал ждать, когда я отпущу его досыпать...

Больше мы не встречались. Я так и не знаю, прочел ли он мою пьесу или не прочел: сперва никак не мог дозвониться до него, а потом просто махнул рукой и перешел на прозу...

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 7(266) 27 марта 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]