Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 7(266) 27 марта 2001 г.

Эсфирь ГУРЕВИЧ (Кливленд)

"ЧЕРНОБЫЛЬСКАЯ МОЛИТВА" НА ПЕРЕПУТЬЕ ВРЕМЕНИ

Чернобыль... Черная быль... Черная чаша печали...

В суровый опыт минувшего столетия трагедия Чернобыля вписывается как страшная его отметина, знак неизбывной беды и грозного предостережения человечеству. Для того чтобы взглянуть на мир и на себя "глазами Чернобыля", как сделала это Светлана Алексиевич в своей "Чернобыльской молитве", нужно было быть бесстрашным человеком, мыслителем и обладать художественной смелостью. Именно эти достоинства, человеческие и литературные, наложенные на реальную трагическую основу, и привели к созданию потрясающей душу книги.

Так случилось, что "Чернобыльскую молитву" я прочитала не сразу после выхода ее (в Москве), а за тридевять земель от тех мест, где разразилась памятная катастрофа. Но впечатление было настолько памятное, что я долго потом оставалась в поле необычайного эмоционального напряжения, и на волне этого переживания у меня появилась внутренняя потребность высказаться, поделиться своими чувствами и мыслями с читателем. Однако прежде чем это сделать, стоит, думается, рассказать о том, что предшествовало появлению книги.

Имя Светланы Алексиевич хорошо знакомо читателям, ее книги, как правило, не оставались незамеченными, вызывали споры, порой даже протесты у части читателей, поскольку не укладывались в официальные рамки, ломали устоявшиеся стереотипы и догмы.

Когда в начале 80-х годов были написаны книги "У войны не женское лицо", а следом сценарий документального фильма по ней, сколько упреков и обвинений посыпалось на голову автора! В книге рассказывали о себе (спустя три десятилетия после войны) женщины, прошедшие через ее горнило. Но то, что они рассказывали, вызванные на откровение автором, доверившись ей, а также памяти своего сердца, было не совсем похоже на то, как представлялась "женская" война в общественном сознании и литературе. Не столько героическая сторона войны, достаточно широко отраженная литературой, сколько то, что чувствовали, переживали, думали тогда герои, интересовало писательницу; она хотела, чтобы они заглянули внутрь себя, в потаенные уголки своей души. История чувств была для нее предпочтительнее истории событий. Но правда, даже самая малая, была непривычной и пугающей.

Теперь, если бы она писала эту книгу, признается сегодня Светлана Алексиевич, книга "была бы другая", потому что документы, которые "творятся из живой человеческой памяти, живой человеческой души... движутся вместе с ними" ("Знамя", 2000, ╧6, стр. 208).

О второй книге автора, "Последние свидетели" (1985), заговорили еще тогда, когда она только готовилась к печати, и я имела возможность прочитать ее в машинописном варианте. Это были рассказы о войне тех, кто тогда был ребенком, и пронзительные рассказы эти воскрешали наиболее яркие и трагические ее страницы, запечатленные острой, цепкой детской памятью.

Первые книги Алексиевич вышли в свет и пришли к мировому читателю при самой активной поддержке Василя Быкова и Алеся Адамовича. Можно сказать, она вылетела из-под их крыла. Но оттолкнувшись от таких уникальных книг документальной прозы, как "Я из огненной деревни" Алеся Адамовича, Янки Бриля, Владимира Колесника и "Блокадная книга" того же Адамовича и Даниила Гранина, писательница сумела занять свое особое место в "военной" литературе.

Как завершение авторской трилогии о войне воспринимаются сегодня "Цинковые мальчики" (1991). Однако это была уже книга совсем о другой войне - Афганской. Светлана Алексиевич побывала на ней и сама, чтобы все увидеть своими глазами.

Антивоенный пафос, изначально заложенный в первых двух книгах, в "Цинковых мальчиках" зазвучал более открыто и непримиримо. Участник тех событий говорит не только о "ненужности и ущербности этой войны", но и войны вообще как способа выяснения отношений между государствами и народами. "Нет, с войны не возвращаются героями", - запальчиво спорит один из персонажей. Потому что там убивают. Спорящие "голоса" приводят и другие аргументы в обоснование своего неприятия расхожего воинствующего сознания: война ожесточает человека, меняет его мировосприятие, упрощает психологию, делает привычной смерть и в конечном итоге обесценивает жизнь; воюющий человек и после войны еще долго, по инерции, продолжает стрелять, хотя, казалось бы, навоевавшись, он уже больше "крови не захочет", и это создает большие психологические трудности при возвращении солдат к мирной жизни. Для участников Афганской войны она обернулась трагедией еще и по той причине, что отправлялись они на войну, которая казалась и нужной, и почетной, а вернулись в страну, которая назвала ее позорной. Естественно, что разрушение героического ореола вокруг воинов-афганцев навлекло на автора упреки в отсутствии у нее патриотизма.

В "Цинковых мальчиках" пространство души человека расширилось: писательница заговорила о биологической природе человека, в книге зазвучали библейские мотивы, которые придают событиям отсвет вечности. Явственнее улавливается здесь художественная направленность автора - найти ответ на никем еще не разгаданную загадку: что же такое человек? Докопаться до глубинных пластов психологии с помощью самого этого человека, направив его взгляд в тайники его "я", в подсознание. Иначе зачем было писательнице - после первых книг о войне - бросаться в прорву мученических переживаний человека, решившегося уйти из жизни, в книге "Очарованные смертью"?

Смерть как завершение жизни, считает она, должна помочь пониманию высшего смысла бытия, дать ответ на лишающие покоя вопросы: за что человек ответственен, в чем его заслуга и вина? А поскольку множество разбитых судеб в этой книге связано с крушением коммунистических идеалов, неизбежен и вопрос: "Кто виноват в этом провале - идея или человек?" Ответ слышится неоднозначный. "Причем тут идея?" - говорят одни. Идея рождается в душе человека, это он ее реализует, и его вина во всех неудачах, то есть он не совершенствуется, не меняется с древнейших времен. "Нет, - утверждают другие, - виновата идея; идея - убийца, когда ей подчиняются вся жизнь человеческая, все ее порывы". Для Алексиевич бесспорно одно: "Ни одна идея не равна человеческой жизни", ибо жизнь, как и ее мучения, уникальны (выделено мной. - Э.Г.).

Но вернемся к "Чернобыльской молитве", к исходной теме нашего разговора. На наш взгляд, творческое напряжение авторской мысли вылилось здесь наиболее целостно и зрело: четче определилась художественная задача - идти "от человека к человеку, от документа к образу" (выделено мной. - Э.Г.), образу человека и образу времени в конечном итоге.

Более отточенным стали авторские приемы. Явственнее ощущается "режиссерская" роль писательницы. Это она, выслушивая, записывая и пропуская через себя рассказы-исповеди множества разных людей, дает своим героям толчок, импульс памяти, ее направление - в интимный мир души, где и приоткрывается драматизм того или иного события, его восприятия. Автору важно дать человеку выговориться до конца. Сама Алексиевич определила жанр своих произведений как "жанр голосов". Отобранные, выделенные из огромного людского "хора" как наиболее интересные и искренние, они композиционно выстраиваются теперь по его, авторской, логике и по законам внутреннего сцепления, взаимной подсветки. Голоса-монологи сливаются в хоре (как в древнегреческой трагедии), но отдельный голос в нем не тонет, он несет в себе свой сюжет, свою судьбу.

И текст, сохраняющий краски живой речи с ее афоризмами, народными выражениями, анекдотами, горьким юмором, и авторский контекст находятся в тесном взаимодействии. Присутствие автора выражается не только в скупых ремарках типа: "задумывается, то ли прислушивается сама к себе, то ли спорит сама с собой, сначала молчит, потом долго плачет" и т.д. В одной из главок под названием "Интервью автора с самим собой о пропущенной истории" Алексиевич наравне с другими участниками "хора" сама становится действующим лицом, вступая в диалог с читателем и раскрывая ему свою художественную задачу: "Меня интересовало не само событие: что случилось в ту ночь на станции и кто виноват, какие принимались решения, сколько тонн песка и бетона понадобилось, чтобы соорудить саркофаг над дьявольской дырой, а ощущения, чувства людей, прикоснувшихся к неведомому. К тайне. Чернобыль - тайна, которую еще предстоит разгадать. Может быть, это задача на XXI век. Вызов ему. Что же человек там узнал, угадал, открыл в самом себе? В своем отношении к миру? Реконструкция чувства, а не события (выделено мной. - Э.Г.) И еще одно авторское признание: "Я искала человека потрясенного. Ощутившего себя один на один с этим. Задумавшегося".

В результате книга получилась шоковая, обжигающая и многослойная, потому что она о жизни и смерти, о боли и человеческом страдании, о любви и ненависти, - о вечных вопросах, на которые человечество бесконечно ищет ответ.

На периферийном повествовательном уровне проще всего проступает политическая реальность, на фоне которой развертывалась Чернобыльская катастрофа. Как могло случиться, что на зараженной радиацией земле, будто ничего не произошло, по-прежнему сеяли, убирали (планы спускались сверху, как и раньше), демонстрировали свою революционную солидарность под припекающим первомайским солнцем? Газеты писали, что воздух над реактором не вызывает опасений, а дозиметры чудовищно зашкаливали. Лгали для того якобы, чтобы предотвратить панику, на самом же деле усыпляли народ, оставляя его один на один с невидимым, неосязаемым врагом. Трагедию снимать запрещалось. Наука, медицина были втянуты в политику. Подчинены ей.

В книге в исповедях героев государство предстает как величайший обманщик. Но автор не приемлет прямолинейной антитезы: преступное правительство - святой народ, ибо и правительство с его чиновниками, и народ оказались в конечном итоге жертвами Чернобыля и заложниками советской системы, при которой человеческая жизнь обесценена, а страх за себя и близких заглушается пресловутым коллективизмом. В этом смысле поведение людей, застигнутых Чернобыльской катастрофой, часто напоминает военное время с его безоглядным героизмом и самопожертвованием: "закрыть амбразуру грудью!" Действительно, героизм и чувство долга толкали участников событий в самое пекло, на крышу реактора, без спецодежды и без всякой мысли о материальных благах, которые обычно обещало государство и о которых, кстати, оно потом забывало. "На реакторе, как в окопе на переднем крае..." - вспоминает один из героев.

Аналогии с войной проходят через всю книгу. Но то, что произошло в Чернобыле, понимают участники тех событий, "страшней, чем война", "над войнами война". Оказывается, мерки войны здесь не подходят, потому что случившееся ни с чем несравнимо, не поддается разумению.

Однако нелегкую загадку представляет собой и сам человек, это разумное создание, существо необычайно противоречивое и таинственное, средоточие самых противоположных начал - от высокого, взлетного, самоотверженного до низкого и бесчеловечного. Алексиевич не боится сказать о человеке правду, в том числе и о человеке как существе биологическом. От верхнего слоя катастрофы она стремится идти вглубь, фокусируя внимание на наиболее важных моментах, затрагивающих сущность человеческого бытия.

Прежде всего это взаимоотношения человека и матери-природы, которые коренным образом изменил, усложнил Чернобыль. С одной стороны, природа стала непривычно враждебной, опасной, отчужденной: все живое, прежде такое близкое, - деревья, цветы, трава, реки и озера, поляны, луга и нивы, птицы и звери - перестали быть своими, к ним нельзя прикоснуться. Даже запах цветов вредоносен. "Ты знаешь, - признается мать дочери, - я ненавижу цветы и деревья", потому что все это "щелкает". Она пугается самой себя, этих своих чувств. С другой стороны, вернее, в другом случае, природа, оказавшись такою же, как и человек, жертвою, приблизилась к нему, вызывая боль и сострадание. "Я приблизился к животным... Деревьям... Птицам... Они мне теперь ближе, чем раньше", - говорит человек с художническим видением, кинооператор.

Нерушимым остается также союз детей и природы в силу особенностей их мировосприятия. С удивительным лаконизмом, видим мы в книге, дети неразделимо, в тесном сплетении передают трагедию маленького человека и живой природы, с которой он изначально родственно близок. "Хор" детских "голосов" пронизан именно таким целостно-трагическим ощущением Чернобыля. Вот, например, короткий детский рассказ про расставанье с родным домом: "В доме мы оставили своего хомячка. На два дня ему еды оставили. А уехали навсегда". Или - ребенок рисует Чернобыль: ходит по черному весеннему полю одинокий аист. И какая многозначная надпись к рисунку: "Аисту никто ничего не сказал"!

Вслушиваясь в многоголосье людских исповедей, Светлана Алексиевич открывает нам глубокие психологические пласты, сущностно важные для понимания природы человека. Как он, человек, ведет себя в экстремальной ситуации, когда обстоятельства не оставляют, казалось бы, выбора и он вынужден покинуть свой родной дом? Почему на чернобыльской земле, где жить - значит медленно умирать, осталось так много стариков, отказавшихся вопреки инстинкту самосохранения поменять место жительства? Возможно, какую-то роль сыграло здесь элементарное непонимание грозящей опасности, неподготовленность к ней.

Но главное в этой аномальной ситуации, думается, - чувство родного гнезда, дома. Сила притяжения родной земли, которые заставляют простых людей, несмотря на запреты и противодействие милиции, украдкой, ночной порой, лесными стежками, преодолевая военные заслоны, возвращаться на отравленную стронцием и цезием землю. Они не страшатся того, что им придется ходить пешком 20 километров за хлебом, сидеть по ночам без света, при лучине или керосиновой лампе. А те, кто набрался, наконец-то, духу оставить родной дом, делает это с неизбывной печалью, оставляя свои имена на хатах, бревнах, забирая с собой в мешочки горсти земли с родных могилок - по народной традиции: "помыла хату, печь побелила... Надо оставить хлеб на столе и соль, миску и три ложечки. Ложек столько, сколько душ в хате... Всё, чтоб вернуться". Не питает ли в значительной мере извечную эмигрантскую ностальгию такая же драма утраты родного дома при всей специфичности обстоятельств, в которых оказались герои книги?

Есть, однако, еще один мотив, удерживающий жителей Чернобыля на месте, - чувство свободы, независимости. Независимости от государства, и его бюрократии, от закона. "Власти никакой. Тут человеку никто не мешает. Ни начальство, никто..." И еще: "Бардак в стране - и сюда бегут люди. От людей бегут, от закона". Оказывается, люди испытывают отчуждение не только от власти, но и от себе подобных, если последние утрачивают свой человеческий облик. А между тем, слышится голос, "человеку нужен человек", и зверью он нужен, и "дом не может без человека, без его теплого живого света. Люди ждут в других прежде всего истинно человеческое, а оно, показывает автор, ярче всего раскрывается в чувстве любви.

В книге могучий свет любви озаряет черную бездну Чернобыля. Два монолога, в начале и конце, обрамляющие все остальные исповеди (тот и другой неслучайно одинаково названы: "Одинокий человеческий голос"), создают трагический контрапункт книги и несут в себе не новую, но одобряющую мысль - мир спасется любовью. Я назвала бы эти женские исповеди - на уровне подсознания - высокими трагическими поэмами о любви. Дантовская "Любовь, что движет Солнце и светила", предстает здесь как выход за пределы собственного "Я" и повседневного существования, за грань сознания, между бытием и небытием.

Чудо любви возникает одновременно с ощущением ужаса, жутью Чернобыльской реальности, воссозданной с жестким реализмом деталей, когда любимый человек превращается в "реактор", в "радиоактивный объект с высокой дозой заражения"... Мы слышим переполненные любовью голоса женщин, которые в своем великом самозабвении, в обреченном порыве спасти любимых находят высокий смысл жизни. Вместе с тем через эту любовь им открывается нечто запредельное, непостижимое. Какое-то новое измерение.

Любовь - страдание и жалость, любовь - терпение и самопожертвование - эта сокровенная художественная мысль Достоевского (имя его не раз мы встречаем в тексе) прочитывается в книге Алексиевич как альтернатива, противовес нарастающей в мире волны ненависти и нетерпимости. Только любовь как нравственная основа жизни и может уменьшить уровень накопившегося в мире зла.

Видимо, поэтому новая книга под поэтическим гриновским названием "Чудный олень вечной охоты", завершаемая Светланой Алексиевич, - о любви. Я жду ее появления с предощущением того, что в ней еще шире приоткроются дверцы, ведущие в потайные уголки человеческой души. Для того ведь и существует настоящая литература.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 7(266) 27 марта 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]