Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 7(266) 27 марта 2001 г.

Владимир ГАНДЕЛЬСМАН

Стихи

* * *

Знаешь ли, откуда это синее,
синевеющее и растертое
подмастерьями фламандцев в будущем,
кобальтовое, сиреневое?
Знаешь ли, откуда небо вынуто,
почему ни в чем не виновато?
Из одной, потом другой души оно
состоит, а та, вдвойне лазурная,
тишина -
там Лазарь умер дважды.

1998

 

     ДИПТИХ
(из частной коллекции М.)

1.

Две руки, как две реки,
так ребенка обнимают,
словно бы в него впадают.
Очертания легки.

Лишь склоненность головы
над припухлостью младенца -
розовеет остров тельца
в складках темной синевы.

В детских ручках виноград,
миг себя сиюминутней,
два фруктовых среза - лютни
золотистых ангелят.

Утро раннее двоих
флорентийское находит,
виноград еще не бродит
уксусом у губ Твоих.

Живописец, ты мне друг?
Не отнимешь винограда? -
и со дна всплывает взгляда
испытующий испуг.

2.

Тук-тук-тук, молоток-молоточек,
чья-то белая держит платок,
кровь из трех кровоточащих точек
размотает Его, как моток,

тук-тук-тук входит нехотя в мякоть,
в брус зато хорошо, с вкуснотой,
мухе мухать, собаке собакать,
высоте восставать высотой,

чей-то профиль горит в капюшоне,
под ребром, чуть колеблясь, копье
застывает в заколотом стоне,
и чернеет на бёдрах тряпье,

жизнь уходит, в себя удаляясь,
и, вертясь, как в воронке, за ней
исчезает, вином утоляясь,
многоротое счастье людей,

только что еще конская грива
развевалась, на солнце блестя,
а теперь и она некрасива,
праздник кончен, тоскует дитя.

Сентябрь 1999

РАСПЯТИЕ

Что еще так может длиться,
ни на чем держась, держаться?
Тела кровная теплица,
я хотел тебя дождаться,

чтоб теперь, когда устало
ты, и мышцею не двинуть,
мне безмерных сил достало
самого себя покинуть.

Сентябрь 1998

ДЕРЕВО

А.Д.

Как дерево, стоящее поодаль,
как в неподвижном дереве укор
тебе (твоя отвязанность - свобода ль?)
читается (не слишком ли ты скор?),
как почерк, что летя во весь опор,

стал на дыбы, возницей остановлен,
на вдохе, в закипании кровей,
на поле битвы - графики ветвей,
как сеть, когда, казалось бы, отловлен,
но выпущен на волю ветер (вей!),

как дерево, как будто это снимок
извилин Бога, дерево, во всем
молчащем потрясении своем,
как замысел, который насмерть вымок,
промок, пропах землей, как птичий дом

со взрывом стаи глаз, как разоренье
простора, с наведенным на него
стволом, как изумительное зренье,
как первый и последний день творенья,
когда не надо больше ничего.

15 июля 1998

 

* * *

Все это только страх,
спросонок, многоглазый,
мерцающей впотьмах
слегка хрустальной вазы,

со скрипом пополам
блеск половиц в столовой,
и этот пышный хлам -
букет белоголовый,

когда его берут
за горло и в передней
предвидят точный труд
в испарине последней,

я говорю не то,
и путь еще извилист,
о, тихое пальто,
ты куплено на вырост.

Сентябрь 1999

* * *

Тридцать первого утром
в комнате паркета
декабря проснуться всем нутром
и увидеть, как сверкает ярко та

елочная, увидеть
сквозь еще полумрак теней,
о, пижаму фланелевую надеть,
подоконник растений

с тянущимся сквозь побелку
рамы сквозняком зимы,
радоваться позже взбитому белку,
звуку с кухни, запаху невыразимо,

гарь побелки между рам пою,
невысокую арену света,
и волной бегущей голубою
пустоту преобладанья снега,

я газетой пальцы оберну
ног от холода в коньках,
иней матовости достоверный,
острые порезы лезвий тонких,

о, полуденные дня длинноты,
ноты, ноты, воробьи,
реостат воздушной темноты,
позолоты на ветвях междоусобье,

канители, серебристого дождя,
серпантинные спирали,
птиц бумажные на елке тождества
грусти в будущей дали,

этой оптики выпад
из реального в точку
засмотреться и с головы до пят
улетучиться дурачку,

лучше этого исчезновенья
в комнате декабря -
только возвращенья из сегодня дня,
из сегодня-распри -

после жизни толчеи
с совестью или виной овечьей -
к запаху погасших ночью
бенгальских свечей,

только возвращенья, лучше их
медленности ничего нет,
тридцать первого проснуться, в шейных
позвонках гирлянды капли света.

Ноябрь 1999

ВЕЩЬ В ДВУХ ЧАСТЯХ

1.

Обступим вещь как инобытиё.
Кто ты, недышащая?
Твое темьё,
твое темьё, меня колышущее.

Шумел-камышащее. Я не пил.
Все истинное - незаконно.
А ты, мой падающий, где ты был,
снижающийся заоконно?

Где? В Падуе? В Капелле дель
Арена?
Во сне Иоакима синеве ль
ты шел смиренно?

Себя не знает вещь сама
и ждет, когда я
бы выскочил весь из ума,
бы выскочил, в себе светая
быстрее, чем темнеет тьма.

2.

Шарфа примененье нежное
озаряет мне мозги.
Город мой, зима кромешная,
не видать в окне ни зги.

Выйдем, шарф, укутай горло и
рот мой дышащий прикрой. -
Пламя воздуха прогорклое
с обмороженной корой

станет синевой надречною,
дальним отблеском строки,
в город высвободив встречную
смелость шарфа и руки.

Январь 2000

 

* * *

Я вотру декабрьский воздух в кожу,
приучая зрение к сараю,
и с подбоем розовым калошу
в мраморном сугробе потеряю.

Всё короче дни, всё ночи дольше,
неба край над фабрикой неровный,
хочешь, я сейчас взволнуюсь больше,
чем всегда, осознанней, верховней?

Заслезит глаза груженый светом
бокс больничный и в мозгу застрянет,
мамочкину шляпку сдует ветром,
и она летящей шляпкой станет,

выйду к леденеющему скату
и в ночи увижу дальнозоркой:
медсестра пюре несет в палату
и треску с поджаристою коркой,

сладковато-бледный вкус компота
с грушей, виноградом, черносливом,
если хочешь, - слабость, бисер пота
полднем неопрятным и сонливым,

голубиный гул, вороний окрик,
глухо за окном идет газета,
если хочешь, спи, смотри на коврик
с городом, где кончится все это.

Декабрь 1999

 

* * *

Посреди собираний
на работу сесть в кресло,
все забыть. Что страннее -
из-за штор - солнечного весла?

Темнота ангара,
двойки корпус распашной,
"Водник", "Водник", пора
выйти на воду в свет сплошной.

Посреди, говорю,
комнаты с неубранной
постелью - к морю
путь реки ранней.

И теперь - ключиц
блеск и уключин, тина,
загребной лучится,
первый розов загар спины.

Приоткрой папиросную -
и коллекцией марок
набережная резная.
Посреди морок,

привыканий сядешь
в кресло и вдруг как равный
головокружась сойдешь
на землю дерева и травы.

23 апреля 2000

* * *

Кириллу Кобрину

О, по мне она
тем и непостижима,
жизнь вспомненная,
что прекрасна, там тише мы,

лучше себя, подлинность
возвращена сторицей,
засумерничает леность,
зеркало на себя засмотрится.

Ты прав, тот приемник,
в нем поет Синатра,
я тоже к нему приник,
к шуршанью его нутра,

это витанье
в пустотах квартиры,
индикатора точки таянье,
точка, тире, точка, тире.

Я тоже слоняюсь из полусна
в полуявь, как ты,
от Улицы младшего сына
до Четвертой высоты.

Или заглядываю в ящик:
марки (венгерские?) (спорт?),
и навсегда старьевщик
из Судьбы барабанщика, - вот он,

осенью, давай, давай, золотись,
медью бренчи,
в пух и прах с дерева разлетись,
Старье - берем - прокричи.

В собственные ясли
тычься всем потом.
Смерть безобразна, если
будет ее не вспомнить потом.

5 мая 2000

ВОСКРЕСЕНИЕ

Это горестное
дерево древесное,
как крестная
весть весною.

Небо небесное,
цветка цветение,
пусть настигнет ясное
тебя видение.

Пусть ползет в дневной
гусеница жаре,
в дремоте древней,
в горячей гари,

в кокон сухой
упрячет тело -
и ни слуха, ни духа.
Пусть снаружи светло

так, чтоб не очнуться
было нельзя -
бабочка пророчится,
двуглаза.

Апрель 2000

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 7(266) 27 марта 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]