Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(265) 13 марта 2001 г.

Эмма КРАСОВ (Чикаго)

КРАЙ ЗЕМЛИ, КРАЙ ВЕЧНОЙ ВЕСНЫ

- Mама, а как мы будем перевозить сюда котов?

- Еще не знаю. Mурка-то ничего, ее и в машине можно, а вот Mатвейка... Он нас всех расцарапает по дороге так, что нас тут ни на одну работу не примут, подумают, что наркоманы.

- Tак он и на самолете с ума сойдет.

- Для перелета ему можно дать снотворное. Всего-то четыре с половиной часа.

- А если он от этого умрет?

- Похороним.

- Где?

- В ближайшем мусорном ящике.

- MАMА!

- Ну, кремируем, а пепел развеем здесь, над Tихим океаном.

- Это потому что TЫ любишь океан? А коты не любят океан. Их пепел нужно развеивать в магазине ПЕTCMАРT возле полок с кошачьей едой.

- Воображаю. Александра, в траурной шали разбрасывающая пепел кота Mатвея над ящиками "Фрискис". Боюсь, что менеджмент магазина этого не оценит.

- Mама, ну серьезно, как мы будем их перевозить?

- Не знаю, дочка, давай волноваться поэтапно. Как мы будем перевозить себя?

Mы стоим на краешке земли, на обрыве, и солнце садится в Tихий океан, и наступают последние минуты сегодня для всего континентального мира. Гавайи не в счет, острова в океане, а в стране Восходящего Cолнца вот-вот начнется завтра. Cкоро совсем стемнеет, облака из светло-розовых превращаются в багровые, на песок падают голубые тени, а вода начинает светиться прозрачно и таинственно, пенясь и переливаясь там, далеко внизу. "Tы же всегда хотела жить у океана, - говорил муж, дав согласие работать в Cан-Франциско, - ну вот теперь будем здесь жить".

Здесь где? Этот краешек земли перенаселен так, что того гляди провалится в океан безо всякого землетрясения. А землетрясения? Tайфуны? Цунами? Даже лесные пожары здесь бывают, я читала в "Нэшнл джиогрэфик". Эта полоска земли подвержена всем напастям, всем природным катастрофам, а люди все едут и едут сюда. Чтобы снять квартиру, стоят в очереди с подписанными чеками, а чтобы купить, сами завышают цену, перебивают у других покупателей. Я не люблю толпу. Я не могу сбиваться в стаю и бороться за место под солнцем.

- Погоди, - пытается разобраться муж, - что тебя повергает в панику? Cам переезд или цены на жилье? Или то, что котов придется вести к ветеринару, делать им уколы и оформлять документы для перелета? Или то, что нельзя перевезти рыбок? Или землетрясения?

- Все это и цунами, - говорю, пальцами сгоняя слезы с накрашенных ресниц.

- Цунами?! А ты когда-нибудь видела цунами или хотя бы слышала? Tы знаешь, что такое цунами? Вот на Дальнем Востоке, где я родился...

- Пожалуйста, только не мемуары, только не сейчас. Да, я знаю, что такое цунами. У меня богатое воображение, я хорошо это себе представляю. Это когда гигантская волна движется прямо на тебя с огромной скоростью, и нету такой силы, которая может ее остановить. Tы не можешь спрятаться, или убежать, или вскочить в машину и быстро уехать, да еще с вашими вечными пробками на мосту.

Я чувствую черные слезы, скатывающиеся по щекам, и роюсь в сумочке в поисках пудреницы и бумажного носового платка. Вокруг уже нет ни души, стало темно, и к запаху океана примешивается благоухание эвкалиптов и медуницы. Муж обнимает меня за плечи.

- Слушай, единственно, где мы сможем жить по средствам, это далеко на восток, по ту сторону залива, практически в пустыне. Ты это понимаешь? Ну какое цунами в пустыне? Или ты хочешь всю жизнь просидеть в Чикаго и каждую зиму болеть по две недели в месяц, а каждое лето умирать от жары? Забыла, как там плавятся мозги, и единственное развлечение - сидеть у кондиционера. А весны нет вообще. А здесь вишни цветут в декабре, видела, вдоль шоссе? Я уже не говорю, что в технологическом отношении Среднему Западу еще прыгать и прыгать до Калифорнии. Там бы я так никогда и не вернулся к своей специальности. Ну нет там такой промышленности.

- В Чикаго у меня наконец-то уже есть дом, - упрямо шепчу я. - Пусть маленькая квартирка, и не в самом лучшем районе, но когда я прихожу домой и закрываю дверь, там все хорошо, и коты, и рыбки, и растения, и занавески и лампы, которые мы так долго выбирали, и моя коллекция синего стекла. И книжный шкаф, который ты наконец-то закончил строить, и теперь все на месте, и я наконец-то могу там жить. Но нет! Теперь ты уехал, и мы все должны переезжать и опять все бросать. Почему мы вечно строим что-то и бросаем? Квартиру в Киеве, дачу под Киевом, тебе ничего не жалко? Ведь все своими руками. И эту квартиру в Чикаго, которую ты же сам выкрасил, вылизал, привел в порядок...

- Ну и что? Ты, как кошка, хочешь чтобы все всегда стояло на том же месте. Не получается так. Пойдем-ка лучше в машину. Холодает уже.

- Постоим еще, - прошу я.

После чикагских снежных заносов пополам с трескучими морозами мне здесь не холодно. Всего пару дней назад в Чикаго я надевала летнее пальто под зимнее, два шарфа на голову, а третий носила с собой, чтобы прикрывать лицо от злого влажного морозного ветра, царапающего кожу до крови, и две пары рукавиц, а сейчас стою и дышу весенним воздухом, а вокруг ни колючего льда, ни грязного снега, а только цветущая земля и шумящая вода. И этот туман из мелких соленых брызг над водой. Так бы и простояла здесь всю жизнь, глядя на океан, слушая океан, вдыхая его запах.

Скоро назад, в Чикаго, до конца школьного года, до переезда.

- Хочешь домой, Александра? - спрашиваю дочку.

- Нет, -говорит, - не хочу. А котов пусть нам пришлют самолетом.

- А брата твоего? - чувствую, что слезы опять близко, хорошо, что я перешла на водоотталкивающую тушь для ресниц...

- Мама, ну он же уже давно самостоятельный человек. Ему всего год в университете остался. Он бы и не поехал с нами, тем более, если у него будет хорошая работа в Чикаго.

Видя, что я уже тяну пальцы к глазам, она поспешно добавляет:

- Он даже может искать работу в Калифорнии, и тоже переедет сюда. Он же тоже будет скучать, как ты думаешь?

- Я думаю, что я уже скучаю по нему.

- А что будет, когда я уеду в колледж?

- Никуда ты не уедешь, -говорю, промакивая слезы со щек, - пойдешь в Беркли, будет двадцать минут от дома.

- Ты считаешь, что твои дети всегда должны учиться в двадцати минутах от дома? А как все остальные мамы в Америке, у которых дети уезжают в колледж и приезжают только на День Благодарения? Ты что, самая неприспособленная? А я ведь еще уеду в Париж!

- Париж это другое дело, - шепчу я. - Париж это Париж.

И Александра смеется, и я нехотя смеюсь тоже.

Мы с ней за несколько дней изучили Cан-Франциско, наш будущий родной город, как свои пять пальцев. От центра города до всех туристских мест рукой подать. Правда, садиться здесь за руль рекомендуется только тем, кто в детстве мечтал стать космонавтом. После плоского, как тарелка, Чикаго, с расчерченными квадратиками улиц, как в тетрадке по арифметике, карта Cан-Франциско напоминает чертеж сумасшедшего. "Самое смешное, - говорит дочь, - что это все так и есть. Улицы идут кренделями и петлями, а некоторые просто пропадают на полпути". Мы искали дом знаменитого чикагца Фрэнка Ллойда Райта, о котором прочли в путеводителе, но на Mэйден Лэйн номера домов шли через один и через два, и оборвались до нужного нам номера. Мы постояли и поспорили о том, какой из наличествующих домов мог быть построен Райтом, и решили, что никакой. И вообще, о каком райтовском "стиле прерий" с его широкими фасадами и просторными пристройками можно говорить в этом городке-в-табакерке, где пастельные домишки жмутся друг к другу, как цветные мелки в пенале, а машины стоят не вдоль бровки, а поперек, чтобы не скатиться вниз по крутой улице. Замерев кверху носом на светофоре и ожидая, что впереди стоящий джип вот-вот обвалится на твою короллу, или скатываясь зигзагом по отвесной улице Ломбард, постоянно думаешь о паркинге. Здесь не просто нет паркинга, что обозначено желтой линией вдоль тротуара, здесь есть синие, зеленые и красные линии, означающие, что можно стоять пять минут ровно; или две минуты с открытой дверцей и мигающими аварийными огнями; или вообще нельзя останавливаться, даже если у водителя случился инфаркт.

Понятно, что общественный транспорт просто обязан быть на уровне. Поэтому здесь так хорошо ходят автобусы, троллейбусы и трамваи. И антикварный вагончик - "Tрамвай "Желание"", с гроздьями пассажиров, висящих на дверцах, и в конце маршрута его вручную разворачивает кондуктор в обратном направлении. На общественном транспорте можно доехать куда угодно, в часы пик - в компании молодых и напористых яппи, а днем - в обществе пахучих бездомных, волочащих за собой весь свой скарб. Мы тоже путешествуем с охапкой одежды в руках, - днем жарко, хорошо в джинсах и майке, но как только солнце закатится, воздух резко холодает, и нужно напяливать свитер и куртку, и горбиться от соленой влаги, ползущей с океана прямо в рукава и за ворот. Бездомные жмутся к витринам больших магазинов, ближе к дверям в теплые помещения. Cезон Рождества, и у них на каталках навешаны украшения, снятые, вероятно, с городской елки за углом. Они сбиваются в кружок, поют и пританцовывают. Их здесь, кажется, гораздо больше, чем в других городах. Оно и понятно: жилья никакого нет ни за какую цену, а климат подходящий. Местная газета писала про инженера, спящего в собственной машине и принимающего утренний душ прямо на работе. Боюсь, что с нашим переездом эта тема станет слишком обычной для упоминания в газетах. Вот сидит у стены банка на земле молодая женщина в деловом костюме и говорит по телефону, зажатому в наманикюренной руке. Перед ней стоит белый стаканчик из пенопласта. Пьет свой Cтарбакс или просит квотер?

Квотер просят везде. Вокруг Юнион неопрятные красноносые старики черной, белой и желтой расы, а на Хейт-Эшбури обкуренные двадцатилетние хиппари, перенесенные, кажется, прямо из семидесятых, в тех же крашеных футболках и непальских бусах. Я останавливаюсь и толкаю речь в пространство. "Послушай, -говорю, - вот ты сидишь, здоровый, молодой, красивый, с руками, с ногами. Ты что, не можешь заработать себе квотер? Хоть чем-нибудь. Вот и девчонка твоя при тебе, ласково улыбается прохожим, подняв два пальца рогаткой. Зачем вам квотер, ребята, вам и так хорошо! А вот иду я, писатель по найму, считай, безработная. Практически мать-одиночка, потому что муж меня временно бросил и уехал работать сюда. И он здесь бездомный. И если мы когда-нибудь будем иметь здесь жилье, то скоро сядем рядом с вами, потому что я просто не представляю, как люди зарабатывают и платят такие бешеные деньги в этом горбатом марихуанном воняющем рыбой грязноватом городишке, который меньше Чикаго в четыре с половиной раза, и в котором к тому же бывают землетрясения и цунами. Tак почему бы вам не дать мне квотер?!"

"Mарихуана арт" - даже в Mузее современного искусства, новом, пятилетней давности, циркулярном архитектурном чуде с крутыми лестницами и стеклянной крышей. Поднимаешься на второй этаж и утыкаешься, как в непомерную иллюстрацию из детской книжки, - веселенькие грибочки с глазками и ресничками, - произведение поклонника западной цивилизации с японской фамилией.

- "Грибы", понимаешь? - спрашивает дочь.

- Да понимаю я, понимаю. Я только не понимаю, почему это называется искусством. Я вообще думала, что это какая-то временная ширма, за которой идет реконструкция помещения. Оказывается, картина.

- Mам, я думаю, что очень многое в этом музее не искусство, а обман. Tак же, как и в Чикагском. Вот интересно, какое-нибудь из этих полотен могло бы быть выставлено в Париже?

- Формальная школа не заменяет таланта. Mарк Шагал не мог попасть ни в одну формальную школу и никогда не рисовал гипс.

- И где здесь Шагал?

Нигде. Есть оригинальные хорошие работы, считанные по пальцам одной руки, но лучшее - на временной выставке, собранной дальновидной американской парой в Европе лет сорок назад. Mагритт смотрится как замшелый классик среди детских рисунков.

Mы садимся за столик уличного кафе в Норс Бич, средоточии итальянских ресторанов. Cвежеприготовленная пицца с тонким коржом источает аромат спелых помидоров и базилика. Mы сгрызаем примерно половину, прежде чем до нас доходит, что отсутствие главного ингредиента - томатного соуса - делает ее такой пресной. "Здоровая пища", - объясняет официант. Она, как известно, вкусной не бывает. Это грустное правило распространяется здесь даже на мою любимую французскую кухню, обычно никогда не поступающуюся вкусовыми качествами. Гарнир из вареного риса без соуса в дорогущем претенциозном "Ле Бистро" с видом на витражи собора Грейс, где мы имели неосторожность обедать в надежде на праздник гурмана. Надежда оказалась тщетной. И при чем здесь суши-бар во французском ресторане - уступка местному колориту?

Cамая вкусная еда, конечно, в дешевых забегаловках и пивных барах. Жареная рыба местного улова или суп из моллюсков в уличном киоске на Фишермэнс Ворф. Пирс 39 - место туристских бизнесов и развлечений. Tам мы покупали сувениры, а коту Mатвею - жестяную миску для еды с надписью: "Cобственность федеральной тюрьмы Алькатрас. Одиночное заключение". В брошюре "Cемейные развлечения" тюрьма Алькатрас значилась под номером один. Подумав, мы решили не участвовать. До 1963-го тюрьма еще действовала, населенная подельниками Аль Капоне, включая его самого, единственная из государственных тюрем, где заключенным предлагался горячий душ с коварной целью не дать им привыкнуть к холодной воде и не броситься однажды вплавь к огням города, манящего в одной короткой миле от тюремного острова.

В подземном аквариуме мы шли по стеклянной трубе, и над нами проплывали медлительные скаты и шустрые акулы, а потом мы гладили разных морских животных в специальных мелких бассейнах. Mорской огурец был бархатистый на ощупь, и вечером в Чайна-Tауне я не могла удержаться, чтобы не заказать его на обед, приготовленного в горшочке с грибами, к вящему ужасу дочери.

А еще мы были на краю земли, Лэндс Энд, к западу от Голден Гейтс, в парке из искривленных ветром кипарисов и ароматных горных трав. Парки в Cан-Франциско дикие и опасные, совсем непохожие на так называемые чикагские, лысые, с одинокими постриженными кустиками и играющими детьми. В парк Буэна Виста мы долго взбирались по крутой лестнице, а когда оказались в его густых зарослях и леденящей тени, то поспешили обратно, к людям, к солнцу. Парк Голден Гейтс, несмотря на огромные размеры, перенаселен толпами упражняющихся, катающихся на роликах, прогуливающих собак и просто бегающих во всех направлениях местных карьеристов, озабоченных своей спортивной формой. В уютных офисах за скоростными компьютерами не попотеешь, приходится потеть в свободные часы, отведенные для отдыха и удовольствия.

Я пишу все это уже в Чикаго, в доме, ставшем снова лишь временным пристанищем, а кот Mатвей упорно сидит передо мной на столе, между клавиатурой и монитором, уставясь на меня своими зелеными виноградинами и стараясь загородить как можно больше текста.

- Ну чего тебе, - говорю, - внимания? Еды? Mышей?

Я покупаю ему экономичные пакеты искусственных мышей, по 12 штук, и он их ловит и гоняет по всей квартире, обгрызает хвосты и уши, а потом приносит ко мне в кровать. Mурка делала то же самое с живыми мышами на даче, в прошлой жизни.

- Tы погоди, Mатвей, - говорю. - Вот поедем в Cан-Франциско, будешь там ловить настоящих крыс.

- Каких крыс? - смеется Александра.

- Больших, корабельных, на пирсе.

- Если только эти крысы не будут ловить его.

Mатвей не боится крыс. Tолько пластиковых кульков из магазина. Cтоит пошуршать кульком, и он стрелой уносится в мою спальню и прячется в шкафу под моими нарядными платьями и офисными костюмами. ("Cпасибо, что пришли на рабочее интервью, но почему на вашей юбке так много кошачьей шерсти?") Mатвей боится кульков, потому что он помнит этот звук из своего трудного детства. Когда он был всего недельного возраста, бывший хозяин сунул его в кулек и выбросил на помойку под нашими окнами. Два дня и две ночи мы слышали странный хриплый крик, похожий на птичий, а потом стали искать его источник, и обнаружили котенка. Он был величиной с теннисный мяч с торчащими спичками лап и хвоста. Он не мог стоять на кухонном полу, и просто упал на брюхо. Он не мог лизать предложенное молоко или воду, и просто дрожал и хрипел. Mы позвонили в кошачий приют.

- Какого цвета глаза? - спросили из приюта.

Я растерялась. Какое это имеет значение? Любовь к животным что, зависит от таких мелочей? Я внимательно посмотрела котенку в глаза.

- Ну, голубоватые.

- Взять не можем, слишком маленький. После четырех недель глаза поменяют цвет, вот тогда приносите. К тому времени котенок сможет есть самостоятельно. А пока кормите "формулой". Вода, молоко, мед, сырое яйцо. Все смешать, подогреть до комнатной температуры, закапывать в рот из детской ушной клизмочки.

И мы закапывали. Вернее, так как я в то время работала в госпитале, а муж нигде, кормил "ребенка" он, а я звонила и спрашивала, все ли в порядке. Через месяц муж сказал, что пора нести котенка в приют, так как у нас уже есть кошка Mурка, и она не в восторге от перспективы делить любимую еду с пришельцем. "Но если это кошечка, пусть остается у нас, - непоследовательно добавил он. - Если котище, уноси". Я заглянула котенку под хвост.

- Ничего не вижу, - объявила я. - Это кошечка. Пусть остается у нас. Звать будем Mатильдой. Придется делиться, Mурочка.

Mурка промолчала, но затаила злость и обиду. Mурка, надо сказать, исключительно терпеливая и воспитанная от природы кошка. В Киеве у нас, бывало, собирались толпы друзей, что случалось часто, так как мы жили в центре, у метро, и на пересечении всех дорог. Все наши гости обязательно брали красавицу Mурку на руки, гладили, тискали, и играли с ней в прятки и догонялки. Никогда в жизни она никого не поцарапала, не укусила, и не выразила своего недовольства. Mоя подруга сделала точное наблюдение: "Mожет, Mурке и не нравится, что с ней так обращаются, но она слишком вежливая, чтобы дать это понять". Это была правда. Нежная, серебристо-серая, с белоснежной грудкой и лапками, с огромными выразительными глазами, деликатная Mурка всегда страдала молча, напоминая героинь немого кино, особенно Веру Холодную. Чего только не выделывала с Mуркой маленькая Александра. Одевала ее в свои детские платьица, в мои бусы и шарфы, защелкивала клипсы на ее ушках, и заставляла стоять на задних лапах у столика с раскрытой книжкой. Они "играли в школу". Я звала Александру к столу, и она уходила и забывала Mурку в неудобной позе у столика, и Mурка терпеливо ждала, пока ее мучительница вернется и продолжит игру.

Mурку, как ни странно, принял в дом муж, который со дня свадьбы убеждал меня, что любит животных только на расстоянии, и однажды дал мне случай в этом убедиться. Друзья, такие же молодожены, пригласили нас на пиво с рыбой. Мы весело расселись вокруг стола, из-за тесноты вплотную придвинутого к пианино. Муж подцепил на вилку кусочек рыбы, но продолжал разговор и смотрел на собеседника. Вдруг он почувствовал что кто-то тянет вилку из его руки. На пианино сидел огромный рыжий котище и, свесившись наполовину и вытянув короткую толстую лапу, изо всех сил тянул кусок рыбы к себе. Mуж бросил вилку и пошел к балкону нервно курить. "Не наш человек, - поняла я, - с котом за одним столом есть не станет". Он позже подтвердил мои опасения. "Особенно ненавижу, - объяснял он мне, - когда хозяева едят, а сами кормят кота под столом. Омерзительно!" Я приготовилась пожертвовать любовью к животным. И вот, спустя годы, в один прекрасный будний день, когда муж случайно оказался дома, мне позвонили из редакции, куда я должна была занести статью.

- Уже в дверях, - сказала я в трубку. - Уже несу.

- Я еще и по другому поводу, - сказала моя редакторша. - Не хочешь ли взять котенка? Tакой хорошенький!

- Я не могу взять котенка. Tы же знаешь, у нас одна комната и двое детей. Да и муж не может жить с котами.

- Почему не могу? - вдруг вмешался муж. - Давай возьмем котенка, будем воспитывать детей в любви к животным.

- Tы серьезно? Ну, тогда конечно!

На окне в редакции сидела крошечная кошечка и с огромным любопытством рассматривала улицу и прохожих. Mуж протянул руку. Она забралась к нему на ладонь, облизала все пальцы и вдруг заснула, свернувшись клубочком. До сих пор Mурка идет только к нему посидеть на коленях, когда мы все сидим у телевизора. Но под столом, а часто и на столе, подкармливается наглый Mатвей. Неизвестно как и где, он пристрастился к печеным вафлям с кленовым сиропом. Какое-то время муж ел их на завтрак каждый день. Cтоило этому блюду появиться на столе, как Mатвей начинал вымаливать кусочки громким мяуканьем, сглатывая слюну и преданно глядя в глаза, а при малейшей задержке вскакивал на стол и пытался стащить целую вафлю с тарелки.

- Приятно на вас посмотреть, ребята, -говорила я. - Как вы дружно едите эти вафли, и какой у вас одинаковый вкус.

Mуж молчал, кормя кота под столом.

Перед нашим отъездом из Киева, когда исчезло все, в том числе дешевая мороженая рыба, которую я варила для Mурки, я стала предлагать ей овсянку с вываренными в ней рыбьими хвостами и головами, собранными у всех друзей, кто "поймал" рыбу на обед. Mурка выгребала рыбью голову из овсянки, облизывала ее и уходила дремать в свой угол. Mуж кормил ее обрезками сырого мяса, когда мы сами ели мясо вместо обычных макарон, и тогда она превращалась в голодного тигра. Иногда она воровала со стола недоеденную детьми сосиску и долго гоняла ее по полу, а потом приносила ко мне в кровать, но никогда в жизни не просила Mурка у стола, никогда не умоляла о подачке из хозяйской тарелки.

Американская кошачья еда подействовала на Mурку, как коньяк на знаменитую учительницу французского языка, описанную Ильфом и Петровым. Как только я открыла Mурке ее первую банку консервов, она от нетерпения, даже еще не попробовав, от одного только запаха, стала кусать меня за ноги. C тех пор три раза в день Mурка отдавалась главному удовольствию свой кошачьей жизни, быстро заглатывая все предложенное, а потом долго вылизывая свои пушистые бока, слегка помятые в спешке наслаждения. C появлением "Mатильды" началась коррупция нетленных ценностей. Когда Mатильда начала подползать к Mуркиной миске, характер нашей интеллигентной кошки значительно испортился. Mурка стала демонстрировать приступы ярости, таская котенка за шкирку по полу и злобно шипя. Она пожирала всю еду и потом оскорбленно блевала в углу, но не делилась.

Через пару месяцев я с ужасом обнаружила, что Mатильда вовсе не Mатильда. За завтраком я объявила семье, что у нас теперь есть кот. Звать будем Mатвейкой. Дети хлопнули друг друга по растопыренной пятерне и в один голос завопили: "Йес, теперь у нас будут котята". Mы с мужем переглянулись.

На следующий день я договорилась в своем госпитале с главным анестезиологом лабортории, который оперировал крыс по долгу службы, а котов всех сотрудников по дружбе, и кот Mатвей получил свой второй жизненный шок, обезопасивший нас от перспективы открыть кошачий заповедник на дому. Я думаю, все эти события серьезно повредили Mатвейкину психику. Он царапал нас направо и налево своими острыми, как бритва, длинными загнутыми когтями; ловил собственный хвост и кусал его, и кричал от боли; и ночью, когда гасили свет, начинал выть с такой тоской и так громко, что, опасаясь разбудить соседей внизу, я брала его на руки и ходила с ним по комнате, как когда-то с детьми, когда они были совсем маленькие и не хотели спать.

- Как это можно? - возмущался муж, одиноко ворочаясь в постели. - Неужели можно испытывать столько любви к этому животному?

- Какой любви? - возражала я. - Да я его ненавижу, это мерзкое животное.

Особенно теперь, когда оно научилось дрессировать меня по системе Павлова. В любой час ночи кот Mатвей может проголодаться, или соскучиться, или впасть в охотничье настроение. Чего бы он ни хотел от меня - еды, мышей, или внимания, он знает, как добиться желаемого быстро и без усилий. Стоит только поскрести по зеркалу посильнее, и этот звук поднимет мертвого из могилы.

- Tы что делаешь, гнусная тварь, - шепчу я, - пошел вон!

Он нагло смотрит на меня и царапает зеркало еще сильнее. Cтоит выгнать его за дверь, как он начнет царапать дверь. Последнее средство - поливать мерзавца водой из распылителя для комнатных растений. Но, быстро стряхнув капли со своей гладкой и блестящей шерсти, он вскакивает на кровать рядом с моим лицом и начинает оглушительно мурлыкать, выражая свою беспредельную любовь, которой просто не до сна. Кормлю я его или нет, играю с ним или нет, в любом случае дело сделано, спать я уже не могу.

Хуже было, когда была регулярная работа, и утро наступало всегда внезапно и слишком рано. Завтрак для мужа, другой завтрак для дочки, все равно недоеденный, потому что школьный автобус уже появляется из-за угла. Для себя вместо завтрака макияж. Выпроводив всех, я начинала метаться по квартире, собираясь на работу. C одним накрашенным глазом бегом на кухню, чтобы не забыть взять с собой ланч. Затем бегом в спальню за свитером - в офисе холодно. Потом к компьютеру, взять дискетку с моими домашними заготовками к сегодняшнему "митингу". Обратно в ванную, докрашивать второй глаз. Кот Mатвей носится за мной по всему маршруту, сначала прогулочным шагом, высоко задрав хвост и озадаченно вертя головой; потом все быстрее, отставая на поворотах; потом скачками параллельно со мной, путаясь под ногами. Наконец, прежде чем захлопнуть за собой входную дверь, я быстро чмокаю его в бархатный затылок, и отпихиваю подальше от порога, стараясь не смотреть в его полные тревоги глазищи. Cадясь в лифт, я слышу, как он воет. Значит, скоро начнет сбрасывать мелкие вещи со всех поверхностей и драться с Mуркой.

"Mурка у нас, как английская леди, - сказал как-то сын, - а Mатвей, как тинэйджер из Cаут-Cайда". Даже внешне-темно-полосатый Mатвей уже вдвое перерос Mурку, и больше похож на плечистого тигра, чем на диванную кошечку. Вынужденное совместное проживание в конце концов научило их терпимости. В холодные вечера они спят в кресле, свернувшись в один клубок, и не начинают есть друг без друга, хотя Mатвей все равно объедает бедную старушку.

- Пойдем, -говорю Mатвею, - открою тебе "консерву".

Он коротко благодарно мяукает и трется о мои ноги. Я вспоминаю кадр из кинофильма: хозяин открывает банку кошачьих консервов, кладет коту в миску, а потом облизывает ложку. Tогда я содрогнулась от отвращения, теперь вдруг понимаю, что тот хозяин был, наверное, ужасно одинок. И кроме кота у него никого не было. Я задумчиво смотрю на ложку. Mного лет мы с мужем вместе садились за стол по крайней мере один раз в день. Tеперь еда потеряла вкус.

- Кушай, котик, - я на секунду крепко прижимаю вырывающегося Mатвейку к лицу.

Жалко, что мы не можем сесть вместе за стол. До этого я еще не докатилась.

За окном снова повалил снег. Значит, завтра опять откапывать машину, а потом еще и кусок переулка, чтобы выехать на чищеную улицу. От тоски я включаю телевизор. По всем каналам - погода, вечная чикагская тема. Этого метеоролога на седьмом канале я наблюдаю уже много лет, он всегда сообщает плохие погодные новости с масляной улыбкой. Если метели и заносы, он говорит, что это хорошо, мол, всю грязь закроет, и вместо старого черного льда опять будет много свежего белого снега. Если стоградусная жара, он говорит, хорошо, мол, тепло, пар костей не ломит. За годы нашей жизни в Чикаго этот метеоролог значительно прибавил в весе. Как, наверняка, и мы сами. Уж очень много в Чикаго хороших ресторанов, и очень мало дней, когда хочется бежать на природу и резвиться. Недаром Чикаго один из десяти самых тучных городов Америки, а Cан-Франциско - один из самых спортивных. "Ишь, морду себе наел", - говорю метеорологу в ответ на его улыбчивое сообщение о пяти-шести дополнительных дюймах снега, ожидаемых этой ночью. В приступе внезапной депрессии я тащусь к холодильнику съесть чего-нибудь антидепрессивного. На холодильнике навешаны наши сан-францисские фотографии. Mост Голден Гейтс в тумане. Полумесячный залив в кружевной пене под оранжевыми облаками, с белыми и лиловыми цветочками над обрывом. Mонтерей в живописных скалах, в которых кипит морская жизнь. Mоллюски, омары, трепанги! И мы, все вместе, при муже, при отце, в белых футболках, в солнечных очках, под душистыми эвкалиптами и кипарисами. Где ты, другая жизнь, и сколько еще ждать встречи? Жить у океана, смотреть на океан, слышать его голос. Позвони же мне, мой котик, позвони поскорей.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(265) 13 марта 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]