Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(265) 13 марта 2001 г.

Василь БЫКОВ (Беларусь)

КРАСНЫЕ ПЕТЛИЦЫ

Василь БЫКОВ

 

Пасмурным осенним вечером Петр Анищик, секретарь сельсовета, бывший еще и секретарем партячейки, возвращался из райцентра в деревню.

Время было позднее. Невидимое за тучами солнце, наверно, уже село за лесом, начинало темнеть, особенно в болотистых низинах, где придорожный ольшаник уже совсем спрятался в сумерках. Анищик торопился и, то и дело дергая вожжи, гнал лошадь по грязной, разбитой дороге, чтобы успеть к ночи вернуться в сельсовет и собрать партийцев. Уже сегодня надо было принять решение, важнее которого ячейка до сих пор еще не принимала.

Впрочем, сколько Анищик ни думал об этом, все не мог прийти к чему-то определенному. Иногда казалось, что лучше было бы все решить, не выезжая из местечка, где он просидел в райкоме на совещании. Но там он не находил в себе нужной решительности и теперь думал, что нужно обязательно посовещаться с партийцами. Он понимал, конечно, что этим делом никого не обрадует. А что он мог поделать - все это не по своей воле, а соответственно политике партии большевиков. Ведь его партийцы - люди сознательные и должны понять секретаря. Как и он понимал того, кто теперь стоял выше всех в районе.

Анищик не ожидал, что увидит его сегодня на совещании по льнозаготовкам. Пока мрачный, озабоченный первый секретарь райкома товарищ Князев разносил низовых секретарей за срыв выполнения плана льнозаготовок, Анищик сидел как на иголках - ждал своей очереди. Колхоз "Вторая пятилетка" выполнил этот план всего на 37,5 процента - было чего волноваться. Но секретарь райкома в своем докладе почему-то не вспомнил его, хотя сегодняшняя газета напечатала сводку, где его колхоз значился во второй строчке снизу. Это была катастрофа.

Катастрофа и произошла, хотя и не там, где ее ждал Анищик, - не в секретарском докладе. После трех часов заседания - ругани, выговоров, оправданий и угроз, когда в душном и тесном зале все чаще и чаще слышались усталые вздохи приехавших со всего района секретарей, в боковом проходе появился товарищ Дверной. Он что-то тихо сказал мрачному, уставшему Князеву, сидевшему за столом, и тот согласно кивнул. Все в зале словно бы вздрогнули от неожиданности, замерли, глядя со страхом, как начальник райотдела НКВД зашел за фанерную трибуну и снял шапку. Это был еще моложавый мужчина в военном френче и форсистых галифе; широкой пятерней он пригладил на голове темный взъерошенный чуб. Чекист приехал летом из областного центра, чтобы срочно искоренить троцкистско-зиновьевское охвостье, а также белопольские шпионско-террористические банды. Под его руководством органы НКВД района старались как подобает, разоблачали и арестовывали днем и ночью. Но вот беда - под осень темпы разоблачения начали слабеть, в прошлом месяце шпионов и вредителей было вскрыто и обезврежено на восемнадцать процентов меньше, чем в предыдущем. Начальник районного НКВД товарищ Дверной самым серьезным образом обратил внимание партийных секретарей на этот весьма тревожный факт и пригрозил, что органы будут вынуждены сделать соответствующие выводы.

Утомленная долгим заседанием аудитория молча слушала его темпераментную речь, каждый думал о том, чем она может закончиться. Секретари уже знали, что за угрозами районного чекиста наступят невеселые дела. Особенно забеспокоились все, когда начальник вынул из кармана сложенный листок бумаги и начал называть конкретные факты.

- Преступная халатность есть прямое сокрытие имеющего место вредительства, - после небольшой паузы произнес он. - Товарищ Клепиков здесь имеется?

- Я! Есть! - вскочил во втором ряду секретарь парторганизации льнозавода.

- Вот вы, товарищ Клепиков, скажите: сколько у вас членов ВКП(б)?

- Так это... Было восемнадцать человек. Двух исключили, один днями умер - инфаркт...

- Инфаркт. А сколько вы разоблачили как врагов народа?

- Так это - двух, - испуганно ответил секретарь и, казалось, перестал дышать.

- Не двух - одного. Второй - наших товарищей заслуга. Так вот, товарищи, - обратился начальник к притихшему залу, - результат налицо. Ваш завод завалил льнопереработку в области, а вы самоуспокоились и покрываете вредительство!

Еще более съежившись, льнозаводский секретарь виновато молчал. Анищик, сидевший в трех рядах от него, нутром почувствовал, что следующим начальник поднимет его. Предчувствие не обмануло. Снова глянув в бумажку, Дверной направил суровый взгляд в зал.

- Вот и еще пример. Не менее вопиющий. Колхоз "Вторая пятилетка". Кто там секретарь? Есть здесь секретарь?

Зал с полсотней сгорбленных плеч, стол и товарищ Князев за ним, - все поплыло перед глазами Анищика. Но он все же решительно встал и назвал себя.

- А, это ты - красноармеец! - узнал его начальник и даже слегка усмехнулся. - Сколько вы разоблачили в своем колхозе?

Может, от невольной усмешки начальника Анищик вдруг почувствовал себя спокойнее и негромко произнес:

- Нисколько...

- Вы слышали? - почти ужаснулся чекист, согнав с лица подобие усмешки. - Нисколько! Он ждет, когда за него это сделает дядька. А пока у него полный ажур. План выполнен, никакого вредительства. Так? Какой у него процент льносдачи? - повернулся он к сидящему рядом Князеву.

Тот начал искать соответствующую бумагу, но Анищик ответил раньше.

- На тридцать семь и пять десятых процента.

- Видите? Тридцать семь процентов! - повторил Дверной в зал. - Да-а... Видимо, придется мне вами заняться. Лично!

Постояв еще немного, Анищик осторожно сел и спрятался за чьим-то лысым затылком.

Еще не скоро начальник НКВД закончил разнос потерявших бдительность секретарей, которые уклоняются от исполнения своего важнейшего долга - разоблачать шпионов и вредителей. Многим довелось попотеть и поволноваться во время этого публичного допроса. Вряд ли кто-нибудь из тех, кого заставляли вставать, наверняка знал, что он сегодня вернется домой. Многие помнили, как месяц назад из соседнего кабинета забрали председателя райзаготовок Янковского. Тоже во время очередного совещания, где он сидел в президиуме и даже должен был выступить с докладом. Тогда в кабинет заглянул дежурный, кивнул Янковскому, - тот встал, вышел, и больше никто его в районе не видел. Правда, на этот раз вроде бы обошлось, никого не взяли, но люди чувствовали, что повезло ненадолго, вечером могут и забрать. Как только совещание закончилось, Анищик выскочил во двор к своей телеге и поехал домой.

Он почти точно уже знал, что Дверной его не забудет, что следующая встреча с ним может быть последней. Если он появится со своей командой в деревне, может загреметь не только секретарь Анищик, но и вся ячейка. Как недавно в Семеновичах, где за одну ночь взяли шестерых - председателя колхоза, его заместителя, директора семилетки, заведующего избой-читальней и двух колхозников. Разоблачили сплоченную группу вредителей и диверсантов, как написала потом газета. Неизвестно только, когда сплотилась эта группа. Директора школы совсем недавно прислали из другого района, с заведующим избой-читальней Анищик учился в одном классе... Возможно, самое правильное в этой ситуации было - опередить. Кого-то отдать органам, чтобы спасти остальных. В том числе, конечно, и себя...

Лошадь, застоявшаяся за день, бодро бежала по ровной дороге, спешила домой в свое привычное стойло с сеном. Разве что по грязи Анищик немного подгонял ее, хлестал вожжами по ее заду. Кнут у него кто-то украл на прошлой неделе, когда он ездил в НКВД, чтобы отдать подписи, собранные в защиту Янковского. Как потом понял, зря старался. Но тогда было желание защитить. Все же Янковский был родом из его деревни, где немало лет проработал председателем сельсовета. И, возможно, работал бы до сих пор, если бы не пошел на повышение и не перебрался в район. Если бы знать, где упадешь... И смотри же, узнал, - подумал Анищик, вспоминая сегодняшний разговор с Дверным. Что значит цепкая чекистская память! Ведь до этого они виделись только однажды, и то не более десяти минут, после того как Анищик полдня проторчал в коридоре длинного барачного дома НКВД. С утра там толпилось немало народу, в основном ходоки из деревень со своими жалобами на неправильные аресты, суды и обыски. Всем был нужен именно начальник, который куда-то пропал в тот день, и люди толкались в коридоре, вздыхали, жаловались, некоторые женщины плакали. Анищику тогда повезло: только он вышел на крыльцо перекурить, как во двор вкатила бричка, из которой как раз выскочил Дверной. Анищик не растерялся и, как когда-то на военной службе, ловко отдал начальнику честь; тот даже согласно кивнул в ответ. В кабинет они входили уже вместе, и Анищик немного путано стал излагать свою просьбу по поводу Янковского, как...

- Невиновен - это хочешь сказать? - нетерпеливо оборвал его Дверной, раздеваясь и вешая плащ на стенку.

Анищик протянул ему свернутые в трубочку подписи односельчан. Начальник только развернул и, не читая, бросил на стол.

- Вот подписались, чтобы...

- Чтобы его освободили? - Дверной уставился угрожающим взглядом на испуганного Анищика.

- Ну.

- Кульков, позвони Терещенко! - крикнул начальник в приоткрытые в соседний кабинет двери. - Пусть зайдет. Освободить! Всех освободить! Послушать вас, так все невиновны. Но для чего я сюда прислан? В бирюльки с вами играть?

Анищик растерянно молчал, еще чего-то ожидая. И, конечно, зря. Усевшись за стол, Дверной закурил "Беломор" и пустил перед собой облако дыма.

- Никакого освобождения! Посадили и будет сидеть! А это, - кивнул он на стол, где лежали подписи, - забери. И не показывай никому. Понял?

Да, Анищик все понял: его намерение накрылось, Янковского не спасти. Унылый, он вышел из кабинета, протолкнулся сквозь плотную толпу в коридоре и поехал домой.

Сегодня он спешил побыстрее преодолеть эти двадцать километров до его деревни. Дорога стала хуже, раскисла от недавних дождей, в колдобинах стояла вода. В широкие лужи лошадь ступала с опаской. Становилось холоднее, навстречу дул зябкий порывистый ветер, и Анищик, повернувшись в сторону, поднял воротник шинели.

Всем лучшим в жизни он был обязан Янковскому, который в прошлом году принял его в партию, выдвинул секретарем сельсовета, а потом и добился, чтобы его избрали секретарем колхозной первички. Кто он был еще два года тому назад, когда вернулся из армии в бедняцкое хозяйство матери? Окончив только семь классов, не имея ни родственников, ни знакомых в городе, чего он мог добиться на трех десятинах неурожайной земли? Спасибо большевику, красному партизану Янковскому, который заметил его, приблизил к общему делу, можно сказать, вывел в люди. Они вместе организовывали колхозы, ездили по деревням и хуторам, раскулачивали и ссылали - партия требовала, и они старались. Янковский был верным тружеником партийного дела и не знал в этом никаких сомнений.

И вот его взяли на новой районной должности. Чекисты ночью приехали в деревню, где жила его семья, перетрясли всю хату. Утром в сельсовет прибежала заплаканная жена: помогите, спасите... Теперь, похоже, эта судьба приближалась и к самому Анищику...

Когда начались эти посадки, многие ломали голову: кого и за что? Можно было понять, когда брали в городе, среди начальства, военных или крупных хозяйственников, которые проводили неправильную политику или, возможно, вредили на производстве. Но тут, в деревне, среди низовых руководителей, учителей и даже рядовых колхозников какие могли быть шпионы? Какие вредители? Не находя ответа на этот вопрос, Анищик вообще перестал искать его, думал, что не его это дело. Правильно или неправильно, если так поступает партия, значит, так надо.

И все же жаль было Янковского, жаль и других, ни в чем не виновных. Боязно было также и за себя...

Он чувствовал, что надо как можно скорее что-то сделать, кого-то посадить. Если бы нашелся человек, который согласился бы пожертвовать собой ради других, это было бы лучше всего. Тогда бы на вопрос того же Дверного, сколько человек он разоблачил, можно было честно ответить: двадцать процентов. И это не было бы ложью - в их первичке каждый значил ровно двадцать процентов. Простая и выразительная арифметика. Разве это не удовлетворило бы органы?

Но кого уломать на пожертвование, кто согласится? Конечно, Анищик мог бы оформить арест каждого, знал, что сейчас это делается просто. Но он хотел оставаться честным большевиком и не нарушать принципа демократического централизма. Хотел по-хорошему. Потому что каждому должно быть понятно, что если они заупрямятся, очень скоро могут загреметь все вместе. Ячейкой в полном составе. Всеми ста процентами.

Уже совсем стемнело, когда он съехал с большака на сельскую улицу и повернул в сельсоветский двор.

Окна в передней половине хаты слабо светились, значит, сельсоветовская сторожиха Авдотья еще не пошла в свою боковушку, ждала его. Анищик с порога приказал ей бежать собирать партийцев, а сам взялся распрягать лошадь. Женщина с явной неохотой обвязала голову теплым платком, как всегда, что-то ворча, - обычно ей не очень нравилось все, что делали партийцы. Янковский даже собирался ее уволить, взять кого-нибудь помоложе, но до этого руки не дошли. С Анищиком она вообще мало считалась, хорошо еще, что убирала в сельсовете и присматривала за лошадью.

В пустой и холодной сельсоветовской хате Анищик выкрутил ярче фитиль лампы, висевшей под балкой, глянул на уровень керосина - его было маловато, заседать долго не придется. Печка в углу, как всегда, была чуть теплая. Не раздеваясь, только расстегнув на груди пуговицы шинели, он залез за стол на свое секретарское место. Ждал, когда придут партийцы, курил и думал. Конечно, он не очень надеялся на их сознательность, из практики знал, что в таком головоломном деле придется поднажать, как это делалось, когда что-то вымогалось от кого-нибудь. Никто не хотел в чем-то выделяться - в худшую сторону или в лучшую, все равно. Как все - это было обычным правилом сельчан; недалеко ушли от них и партийцы-большевики.

Через каких-то полчаса в сенях стукнули двери, Анищик зашевелился за столом, затушил окурок в баночке из-под гуталина. Он чувствовал, что вскоре придется поволноваться от неприятностей, которые он вызвал на свою голову. Но иначе было нельзя. Иначе всем могло стать плохо.

В сельсовет вошла Авдотья, сообщила с порога:

- Обошла всех. Идут. Учителя одного не застала - ушел куда-то. Может, передадут.

- Плохо. Учитель нужен.

- Нужен? Для нужды дня у вас нет? - пробурчала Авдотья, повернувшись, чтобы уйти.

Но секретарь грубовато переспросил:

- Что ты сказала?

- А ничего, - отозвалась Авдотья уже в сенях, пропуская вперед себя кого-то. - Вот, еще один полуночник...

Через порог неуклюже перелезал одноногий инвалид Петрачков, одетый в теплый кожух и зимнюю ушанку. Этот всегда был самый аккуратный насчет совещания или заседания, не пропускал ни одной сходки в колхозе. Пятнадцать лет считался активистом и не переставал объявлять при каждом случае, что он участник штурма Зимнего, требуя соответствующего отношения к себе. К нему и относились соответственно: перестали уже обращать внимание на его рассказы, что нередко злило старого большевика.

- Что - собрание? - спросил Петрачков, удобно устроившись возле дверей со своей деревянной култышкой.

- Не собрание. Но вопрос важный, - сдержанно ответил Анищик.

С Петрачковым следовало держаться осторожно.

- Теперь-то все вопросы важные. Про врагов?

- Угадал.

- А что угадывать! Разоблачать надо и все.

Такое начало разговора не очень понравилось Анищику, но наедине с Петрачковым он не хотел развивать эту тему. Он ждал, когда придут остальные, и задумчиво вертел в руках злосчастную трубку с подписями. Она так и валялась уже несколько дней на столе, никто ею не интересовался. А он неделю тогда ходил по хатам, на ток, на обработку льна. Люди подписывались, хотя не все сразу и охотно, многие со страхом, чтобы не навредить себе. Но Петрачков свою подпись здесь не поставил, этот, как всегда, был умнее всех. Сказал: ничего не выйдет. И ничего не вышло. Как в воду смотрел.

Не спеша в хату пришли еще двое: бригадир Сермяго и колхозный кузнец Клещев, которого в колхозе звали просто Клещ. Эти не могли закончить начатый, видимо, по дороге разговор о хозяйственных неувязках. Бригадир горячился, слишком близко принимая разные нелады в колхозе.

- Я же говорил: нельзя было его у леса сеять. Там он никогда не рос. Там суглинок. Черта ты его из суглинка выдернешь...

И эти тоже про лен, понял Анищик. Лен сейчас стал самой большой проблемой колхоза, района и даже республики. Сколько из-за этого льна слетело с плеч разумных и дурных голов! И еще, видимо, немало слетит, уныло рассуждал секретарь.

- А где же его сеять? - слабо возражал кузнец. - Везде одна холера - неурожай. Не та земля.

У порога заерзал Петрачков.

- Хватит про лен. О политике надо.

- А лен - не политика? - с упреком отозвался бригадир.

- Политика, политика, - небрежно согласился Петрачков, который, видимо, не мог дождаться, когда начнется разговор о другом. - Ну что там в районе? Может, Янковского выпустили?

- Не выпустили, - сказал Анищик. - НКВД требует и еще посадить.

Все настороженно замолчали, застыли на лавках, и Анищик подумал, что настал самый момент приступить к главному.

- Такое дело, товарищи. Надо назначить одного человека. Партийца, - сказал он и умолк, не зная, как продолжить мысль. - Иначе загремит вся ячейка. На сто процентов.

Бригадир отчаянно хлопнул себя ладонью по колену и тихо выругался. Кузнец, помрачнев вдруг, откинулся широкими плечами к черным бревнам стенки. Один Петрачков вроде бы не проявил своего отношения к тому, что сказал секретарь. Подождав немного, горячо заговорил:

- Я же предупреждал! Я говорил: нельзя уклоняться от классовой борьбы. Все разоблачают, нужно и нам разоблачать. А как же? Вот и дождались!

- Ты что несешь? Кого разоблачать? - разозлился бригадир. - Кого? Разве тебя...

- А почему меня? Это ты...

- А что я? Где я против советской власти? Я - батрак. И мой отец всю жизнь батрачил...

"Ну вот, - подумал Анищик, - еще ничего не решили, а уже и перебранка. Хотя оно и понятно: кому хочется в тюрьму! Но - нужно!"

- Не ругайтесь, - сказал он примирительно, - тут надо решить по-доброму. Сами понимаете: с органами не шутят.

- И у органов тоже план, - сказал Петрачков.

- Откуда ты знаешь? Ты что - там работал? - не мог успокоиться бригадир.

- Не работал. Но знаю.

- Почему же газеты не пишут? Что план?

- Потому что секрет.

- А, секрет...

Наступила угнетающая тишина, все четверо молча замерли на своих местах. Тогда Петрачков откашлялся и начал неуклюже подниматься со скамейки, стуча по полу своей деревянной ногой.

- Хочу выступить.

- Да можно сидя, - разрешил Анищик.

- Э, нет, тут надо стоя. Это по колхозным делам можно сидя, а по партийным я привык выступать стоя. Так вот что я хочу сказать... Наши славные органы ведут борьбу с троцкистско-зиновьевскими бандами, белопольскими шпионами, нацдемами, мировой буржуазией и так далее. Всех - под корень. Я предлагаю как старый большевик поддержать целиком и полностью...

- А если конкретно? - грубовато прервал его секретарь.

Он уже знал, что этому старому большевику только дай слово, и он готов говорить до утра. Сиди и слушай его.

- Могу и конкретно, - не смутился Петрачков. - Я поддерживаю и одобряю мудрое указание НКВД, его необходимо выполнить. Один человек для победы революции - это немного. Мы, когда шли на смертельный штурм Зимнего дворца...

- Ну а сам ты готов выполнить требование органов? - решительно спросил Анищик.

- А почему я? Я призываю! Как старый большевик, к тому же инвалид, потерял здоровье...

- Понятно, - сказал секретарь. - А кого предлагаешь?

- Ну, кто помоложе, сильнее. Вот товарищ Клещев, например. А что - здоровый, как бык.

Стало очень тихо, и в этой тишине послышался визгливый собачий лай, доносившийся с другого конца деревни.

- Интересно - Клещев! А кто будет инвентарь к посевной готовить? А к зиме? Вон одних саней полный двор перед кузницей, - обиженно сказал кузнец.

- Помощник управится. Молодой парень за зиму может весь колхоз перековать, - стоял на своем Петрачков.

- Молодой, а что он умеет? Молотком махать? Лошадь не подкует.

Анищик сидел и думал. Конечно, без кузнеца в колхозе не обойтись, тем более зимой. Будет неуправка с инвентарем - провалятся все другие дела. Клещ вообще кузнец умелый, и некем его заменить.

- Вот как! И в самом деле задачка! - сказал бригадир. - А может, отложим пока. Хотя бы на неделю. Чтобы со льном управиться...

- И сани. Главное - сани починить, - добавил кузнец.

- Нет. Нужно, чтоб завтра явился. Так приказано, - солгал Анищик.

- Но и я не могу, - озабоченно сказал бригадир. - Во-первых, на мне обработка льна. Бабы без меня не управятся, чем план будем выполнять? А во-вторых...

- А что во-вторых? - насторожился Анищик.

- Да баба у меня... Больная.

- Ага, тебе нельзя, - поддержал соседа кузнец.

Анищик только повел взглядом в их сторону, вспомнив, что бригадир с кузнецом - родственники, женаты на родных сестрах и всегда поддерживают друг друга. Но что тогда остается? Он озабоченно думал, облокотившись грудью о стол. В молчаливой сосредоточенности курили цигарку за цигаркой остальные...

Но вот, бросив недокурок в угол, бригадир сказал:

- А может, зря мы это? Если надо посадить, пусть сами садят.

И вдруг с лавки начал Петрачков, было видно, что что-то его задело.

- А я вот что скажу, товарищи партийцы. Если органы требуют, значит, надо подобрать хорошую кандидатуру. Вот был Янковский, которого посадили. А кто его замещает? Секретарь у него заместитель, значит, он подходит лучше всех. Правильно я говорю, товарищи? - сказал он, обращаясь ко всем сразу.

- А вот и неправильно! - не сдержался Анищик. - Что же ты предлагаешь: совсем оголить сельсовет? И провалить все партийно-советские кампании? Кто тогда будет отвечать?

Вопрос об ответственности всегда был кстати, обычно он и спасал в определенные моменты. Петрачков попытался возразить, но закашлялся и замолчал. Анищик почувствовал, что собственные доводы неопровержимы - чрезмерную партийность Петрачкова надо было нейтрализовать еще большей активностью. И в самом деле, как можно: нет председателя, так послать под арест секретаря? Даже если приказывают органы?

- Враги народа ответят, - не сразу, но со злостью сказал Петрачков.

- На врагов ты не кивай, - все пробовал осадить его Анищик.

- А ты их защищаешь? Потому что... Кто тебе рекомендацию в партию давал? Не Янковский?

- Ну, Янковский. Так что?

- А то! - выкрикнул, словно гвоздь забил, Петрачков.

Но это было уже слишком, начал волноваться Анищик. Это уже было похоже на сведение счетов. Год тому назад Петрачкова хотели выдвинуть на секретаря партячейки, но Янковский предложил Анищика, и старый большевик затаил обиду. Поэтому он и упрекает сейчас Янковским. Но, если разобраться, то правильно: Анищик был правой рукой Янковского и до последней минуты гордился им. А теперь вот как бы не пришлось оправдываться.

Со своего места встал бригадир, направляясь к дверям, и партийцы настороженно повернули в его сторону головы.

- Ты куда? - спросил секретарь.

- Не убегу, не бойтесь. Воды попить...

Напившись в сенях, он тут же вернулся на свое место и спросил:

- Секретарь, а что, обязательно надо партийца? А если просто толкового человека? Хоть и беспартийного?

- Разве что толкового, - нерешительно свазал Анищик.

- Вот! А то куда ни сунься, всюду нашего брата, члена партии. На все разве наберешься?

- Все равно как затычку к каждой бочке, - поддержал соседа кузнец.

- Известно: партия - авангард, - живо объявил Петрачков. - А в авангарде авангарда кто? ЧК! Надо соображать...

Все ненадолго замолчали, и бригадир начал пояснять недавно найденную мысль:

- Вот я и говорю. В НКВД должны нас понять. Ячейка маленькая, ослабленная. Нельзя ее сечь под корень. И так подсекли. А тут и еще... Надо поговорить, секретарь, чтобы беспартийного.

- Как поговоришь - времени не осталось. Был бы телефон, а то телефонную связь обещают только в третьей пятилетке. Не дождешься...

Он еще подумал и усталым, почти страдальческим голосом спросил:

- А если беспартийного, то кого?

- Надо подумать, - оживился бригадир. Видно, такой вариант его устраивал.

- Только чтобы нормального человека. Не забулдыгу какого-нибудь. Забулдыги и там не нужны.

- Конечно же, не забулдыгу. Работягу и непьющего. Что, у нас нет таких разве? - бодро заговорил кузнец. - Вот взять Михасева...

- Михасева? Ивана Алексеевича?

- Ну.

- Не пойдет, - подумав, сказал Анищик. - Михасев не пойдет.

- Почему?

- Не знаешь почему? Родня Александровичу.

Кузнец виновато плюнул под ноги.

- Я забыл. Из головы выскочило. С начальством лучше не связываться. Тогда Семена Корытного. А что - неплохой мужик.

- Это - что пчелы, а?

- Ага. Пасечник.

Но тут, повернувшись к кузнецу, заговорил бригадир:

- А пчелы как же? Пусть пропадают? Ложку меду, чтобы полечиться, не у кого будет достать. Если там ребенок заболеет, то что - в аптеку ехать? Лошадь запрягать?

Ну вот, и родственники спорят, отметил в мыслях секретарь. Хотя, наверно, и Корытный - не кандидатура. Мужик он неплохой, но - пчелы. Пять ульев на весь колхоз. Если у кого что случилось, бежали к Корытному, и он помогал. Продавал, давал взаймы и просто так - кому как. Меда у него было немного.

В это время кто-то деликатно постучал в двери, и в сельсовет зашел опоздавший учитель. Он поздоровался со всеми за руку, начиная с Петрачкова, и виновато проговорил:

- Опоздал. Извините... Задержался.

Анищик ничего не сказал, остальные, занятые своими мыслями, тоже молчали. Почувствовав напряжение, учитель молча сел возле кузнеца.

- Вот учитель самый подходящий, - нарушил молчание Петрачков. - Молодой, грамотный...

- Тоже ерунду скажешь, - глянул в потолок бригадир. - А кто детей учить будет?

Это понятно, подумал Анищик. У бригадира четверо учатся в школе; если ее закроют, кто их будет учить?

- Учителей хватает. Пришлют другого.

- Где же хватает? - не соглашался бригадир. - На четыре класса один учитель - это правильно?

- Было два. Не надо было Опришкиной лезть в политику, - махнул рукой Петрачков.

- Она и не лезла.

- Лезла, не лезла - не наше дело. Мы сейчас о другом, - сказал Анищик.

Учитель смотрел то на одного, то на другого, стараясь понять, о чем они говорят, но, видимо, это было совсем не просто. Слишком необычным был предмет спора, чтобы можно было сразу догадаться, о чем он.

- О чем речь, товарищи?

Ему никто не ответил, будто бы разговор шел о чем-то стыдном или тайном. Анищик механически перекладывал на столе злосчастную трубку с подписями. Он ничего не записывал во время разговора, думал, что навряд ли в таком случае надо что-то записывать. Партийцы, судя по всему, его понимали, и даже большой формалист Петрачков не возражал. Сейчас разговор начал уходить куда-то в сторону от главной проблемы, надо было направить его в нужное русло. Но сегодня секретарь боялся перегнуть и тем самым испортить все дело, особенно в присутствии молчаливого учителя.

Это был еще молодой человек, который приехал летом из города и первый год работал в школе. В начале осени в школе их было двое, но учительницу Анну Ивановну репрессировали за нацдемовщину, и учитель остался один. Видимо, не поняв, в чем дело, он бросился ее защищать, даже ездил в Минск, пока сам не попал в западню. Анищик получил указание исключить его из кандидатов, но потом исключение заменили на строгий выговор. Учитель притих, приуныл, перестал выступать на собраниях и вообще стал всего бояться. Анищик думал, что его должны арестовать, но в райкоме сказали, что у молодого учителя есть поддержка в наркомате просвещения, и секретарь перестал понимать, как дальше к нему относиться.

- Выбираем врага народа, - наконец ответил учителю Петрачков.

- Как - врага народа?

Удивление учителя осталось без ответа, не захотел ничего объяснять и Анищик. Он уже понимал, что для ареста учитель не подходит, потому что если уже побывал в руках органов и вышел, то для чего-то нужен им. Или, может, и в самом деле у него поддержка сверху, может быть, из того же НКВД. Вполне возможно, что его специально оставили для секретной работы на месте.

Но что же тогда делать, черт побери? Хоть ты сам сознательно иди во враги народа. Это, наверно, было бы самой настоящей контрреволюцией - сознательным подрывом политики партии в деревне. Такого секретарь ячейки допустить не мог.

Пока они говорили-спорили, в сенях появились два недоросля-охломона - Краснов и Деленя. Прямо с порога они стали дразнить партийцев.

- Товарищи партийные! Мы к вам с просьбой: возьмите с собой...

- Куда вас взять?

- Да в коммунизм. А то все не терпится...

- Подождете. Сначала поумнеть надо, - сказал Петрачков.

- Так умнейте побыстрее, - засмеялись охломоны.

- Закройте двери! С той стороны! - крикнул им бригадир. Его послушались, двери закрылись. Со двора, правда, еще послышался нетрезвый голос:

- Заседают, счастье куют, а людям не дают...

Анищик хорошо помнил, что Анна Ивановна, у которой учился и он, погорела на том, что не заклеила в учебниках портреты недавно репрессированных белорусских нацдемов. За предыдущие годы все были заклеены или зачеркнуты, а за последний год она это сделать не успела. Как потом она объясняла на заседании ячейки, - ждала указания из районо, какие именно портреты надлежит заклеить. Но указание не приходило: почти все работники райотдела образования были арестованы, и послать его просто было некому. Газет же Анна Ивановна не выписывала, говорила, что политика ее не интересует. И совсем не в политику она лезла, учительница избегала ее. Тут, как обычно, Петрачков напутал, что, однако, не мешало ему считаться самым сознательным большевиком в колхозе.

После недолгой паузы Анищик озабоченно вздохнул:

- Так что же нам делать?

Кузнец на лавке решительно подался вперед.

- Послушайте, у меня есть предложение. А если Злотника?

- Злотника?

- Ну. А что? Тихий, спокойный. Не пьет. Чистый пролетарий.

- А и правда, - рассудительно сказал бригадир. - Все равно в колхозе от него ноль отдачи.

Анищик откинулся плечами к стенке - он думал. Злотник жил у них в колхозе вторую осень, после того как в местечке на еврейский праздник Пурим сгорела его хата. Большая семья Злотника осталась без приюта, и председатель Янковский устроил погорельцев к чахоточному бобылю Рудаку. Понятно, временно. Семья Злотника была благодарна председателю, только вот эта временность затянулась на второй год.

Предложение кузнеца, возможно, было и кстати, но что-то не давало согласиться с ним. Все же было как-то нехорошо на такое дело назначать нездешнего, по сути, чужого человека, недавнего погорельца. К тому же еврея. По отношению к евреям политика партии казалась какой-то неуверенной и меняющейся. То их ругали за связь с троцкизмом и сионизмом, то наказывали кого-то за явный или выдуманный антисемитизм. Недавно газета писала про суд над одним покупателем из местечка, который обозвал жидом продавца хозяйственной лавки. Покупателю дали два года принудительных работ. А тут предлагают Хаима Злотника назначить во враги народа! Как на это посмотрит товарищ Дверной?

- Пойдет, пойдет, -горячо убеждал кузнец. - Во вторник был у меня в кузнице, говорил, что готов уехать куда глаза глядят... Вот как раз и поедет. Бесплатно, - хихикнул кузнец.

- Поедет... Но ведь детей куча, - сомневался Анищик.

- А у кого их не куча? Опять-таки, не он их кормит - жена кормит. Шьет каждую ночь и кормит. И своего Хаима тоже.

Может, все и так, думал Анищик, семью кормит портниха Двойра, может, дети и не умрут от голода. И все же... Речь не о жене, речь о муже...

- Опять же - еврей, - не мог решиться секретарь.

- Ну и что? А у нас равноправие, - твердо сказал Петрачков.

Может, именно эти слова Петрачкова все и решили. Если Петрачков согласен, то вполне возможно, что они все задумали правильно - жалобы в райком не будет. Вообще у этого партийца нюх на политику был особенный.

- Все же надо подумать, - сказал Анищик.

- Что тут думать, секретарь? Зови Хаима и порядок. Пусть пакует чемодан, - хихикнул кузнец.

Его сосед, бригадир, однако, на этот раз молчал.

Со скамейки поднялся и снова сел учитель. Он заметно волновался, неизвестно почему.

- Что-то я не понимаю, о чем разговор? Что происходит? Куда мы выбираем? В органы власти, что ли?

- Не надо опаздывать, - упрекнул Петрачков.

- Я опоздал, потому что была причина. Ходил в Судилки к больному ученику. Пятый день его не было в школе, оказалось - дифтерия. А тут вы - о чем?

- Ладно, потом объясню, - махнул рукой Анищик.

Он не знал, куда может повернуть разговор учитель, и боялся потерять еще неуверенный выход.

Наверно, и в самом деле ничего другого не оставалось, как остановиться на Злотнике. Если пойти всей ячейкой, можно заговорить о примере Янковского, которого Злотник, конечно же, уважает. А сам он что - лучше, чем старый большевик, недавний председатель сельсовета? Конечно, это нехорошо, что в такой ситуации члены партии вынуждены просить беспартийного еврея, но что поделать? Не первый и, вполне возможно, не последний раз. Такая жизнь и такая политика.

- Так! Пошли...

Решительно встав из-за стола, Анищик одел военную, с твердым козырьком фуражку. Легко вскочил с лавки кузнец, поднялся бригадир. Но учитель преградил им дорогу к выходу.

- Все же объясните, куда Злотника?

- Не в начальники, успокойся, - раздраженно сказал Анищик, выходя из хаты.

Чередой, друг за другом, они шли по деревне, прижимаясь к оградам, чтобы не попасть в лужи. На улице было темно, черным пологом нависало облачное небо. Только в некоторых хатах тускло светились окна. Керосин был в дефиците, люди экономили его, вечером раньше ложились спать. Разве только школьникам давали посидеть позже, подготовить уроки, - на чтение книжек уже не было времени. Из-за этой нехватки керосина Анищик когда-то не дочитал интереснейшую книжку "Айвенго". Сколько потом ни искал, нигде не мог найти - ни в полковой библиотеке, ни в Доме соцкультуры. Так и осталось словно бы неоконченное детство. Впрочем, а у кого оно хорошо закончилось?

Жизнь все время закручивалась в какие-то колеса - петли, уродливо путала сложные комбинации отношений, чаще всего недобрых, враждебных. Вот и к этому Злотнику он шел не в первый раз. В детстве, когда Злотники жили в местечке, мама приводила его к портнихе Двойре, которая в здешних местах обшивала людей. Ему тогда шили пиджачок из самотканой шерсти. За работу, помнится, мать дала портнихе два рубля деньгами и два десятка яиц. Тот пиджачок он носил до последнего седьмого класса, после которого учиться уже не довелось. Вроде недавно все это было, и вот он снова идет к Злотникам, но уже совсем по другому делу. Все же, если подумать, по мерзкому, нелюдскому делу...

Может, впервые в его затуманенной за день голове будто бы прояснилось что-то, словно с похмелья, он понял, внезапно и пронзительно, что-то ужасное. Но вскоре это ощущение прошло - может, по собственной воле, а может, согнанное неожиданным криком бригадира:

- Тут правее, правее держитесь - большая лужа!

Хватаясь руками за жерди в ограде, они следом за бригадиром обошли в темноте лужу; вскоре надо было сворачивать в неогороженный двор бобыля Рудака. Тут Анищика догнал учитель, который, наверно, узнал что-то от Петрачкова. Старый большевик, конечно, с ними не пошел.

- Секретарь, зря вы это, - проговорил учитель.

- Что зря?

- Придумали все это. Пожалеете.

Тихо сказав это, учитель сразу отстал, а они втроем зашли в пустой двор. Два окна от улицы еще слабо отсвечивали красным отсветом керосиновой лампы, слышался приглушенный стук машинки. Неуверенно они вошли в темные сени. Анищик не сразу нащупал двери, открыв которые, не знал, куда ступить, потому что ничего не видел в темноте хаты. За ним осторожно перелезли через порог его партийцы.

- Ой, ой! Хаим! - крикнула женщина, встав из-за машинки. Это была Двойра. Анищик узнал ее, хотя давно уже не видел. Но Двойра, казалось, мало изменилась за это время, оставаясь, как и раньше, быстрой и подвижной женщиной. - Хаим, к нам дорогие гости!

Они сдержанно поздоровались, немного прошли вперед. Все углы, нары и лавки тут были заняты под постели. Портниха тут же шмыгнула за печку, было слышно - будила спящего мужа.

- Хаим, Хаим, вставай!

Наконец появился и хозяин - сонный Злотник с взлохмаченной головой. Шатаясь, словно пьяный, он неуверенно стоял перед партийцами в расстегнутых на груди многих одеждах.

- Извините, что разбудили, - вежливо начал Анищик. - Мы к вам по делу.

- Известно, по делу. Зачем ходить без дела, - сонно пробормотал Злотник. - Так, может, сядете, товарищи? Только куда сесть? А ну, Броха, Голда, кыш отсюда, здесь товарищи сядут!

Две девочки, тревожно всматривающиеся в них в полумраке, вместе вскочили с постелей и побежали за печку, может, на теплое отцовское место. Анищик с бригадиром осторожно присели на край нар. Кузнец опустился у порога и сразу начал скручивать цигарку. Лениво почесывая грудь, хозяин стоял перед ними - босиком на холодном полу - и ждал.

- Так мы по делу, - повторил секретарь. - Наверно, вы знаете, что недавно арестован товарищ Янковский...

- Ай, ай, товарищ Янковский, - снова пробормотал Злотник, и было непонятно, знал ли он об этом раньше или услыхал только сейчас.

- Вы знаете, товарищ Янковский нас спас, - из-за спины мужа охотно сообщила Двойра. - Мы будем Богу за него молиться, дай Бог ему здоровья.

- Ладно, Двойра, пусть скажут товарищи, - мягко прервал ее муж.

Анищик тем временем привыкал к полумраку жилья, увидев обычные предметы быта - старую обувь у порога, чугунки у печки, разные тряпки, развешенные на шестах... Из угла, от печки и с кровати у входа - отовсюду на гостей смотрели детские глаза. Сколько же их? - крутился вопрос в секретарской голове. Но сказал он о другом:

- Так вот, тебя хотим назначить...

- Куда?

- Ну, туда... Где Янковский.

Злотник внимательно смотрел на секретаря, переступил с ноги на ногу.

- Это под арест?

- Ну.

Судя по всему, предложение показалось Злотнику слишком неожиданным, - растерянный, он стоял посреди хаты, не зная, что сказать. Двойра тоже молчала. Ожидая ответа, напряженно притихли три партийца, только детские глаза из углов с интересом следили за тем, что происходит.

- Временно, конечно, - после паузы добавил секретарь. - Органы разберутся и выпустят. Ты же не враг?

- Нет, нет, я не враг! Я, знаете, бедный еврей. Пожар все уничтожил. Вот люди машинку спасли, а то бы... Машинка, знаете, железная...

Он явно избегал ответа. Анищик это почувствовал. Это же, наверно, поняла и Двойра, которая вышла вперед и стала перед мужем.

- Знаете, он совсем пролетарский человек. И отец его был пролетарий, на кожевенном заводе работал. Никогда никого не нанимали, все сами...

- Тем более нечего волноваться. Никто его не засудит...

- Сейчас время такое, - сказал бригадир. - Все будем там. Кто раньше, кто позже. Такая политика.

- И это... Раньше сядешь - раньше выйдешь, нечего горевать, - вставил кузнец. - Хуже не будет, чем здесь.

Видно было, что Злотник мучительно раздумывал, как отнестись к просьбе партийцев, тем более что их просьба имела отношение к Янковскому. Охваченный беспокойством, он шагнул к порогу, потом оглянулся на Двойру, словно бы у нее искал ответ. Дымный огонек лампы тревожно вздрагивал, бросая на потолок искривленную тень Злотника.

- Не знаю, не знаю...

Из темноты снова вышла Двойра в широком светлом фартуке.

- Я вот что тебе скажу, Хаим: соглашайся, будет ненамного хуже, чем здесь. Картошки осталось полтора мешка, до нового года не хватит... Знаете, он согласен, - вдруг сказала она, обращаясь к партийцам.

Злотник развел руками.

- Ну, тебе, Двойра, лучше видно.

Главное было достигнуто, обрадованный Анищик вскочил с нар и взволнованно заговорил:

- Завтра и поедем. Я отвезу. На сельсоветовской телеге. Ну, там что-нибудь надо собрать: миску, ложку, полотенце, - как в армии. Спасибо тебе, товарищ Злотник, что нас выручил. А о семье не беспокойся - семью мы не оставим.

С приподнятым настроением, - наконец, была сброшена с плеч забота, - он говорил легко, искренне веря в то, что обещал. Хотя в душе и был остаток сомнения, но он уже не обращал на это внимания. Он готов был целовать Злотника и особенно его разумную Двойру.

Босой Злотник все еще стоял посреди хаты, вряд ли понимая до конца, что сейчас произошло.

- Так утречком, - уточнил секретарь. - Собирайся и приходи. Из сельсовета и поедем.

Совсем вежливо, с теплым чувством к хозяину и хозяйке партийцы попрощались и с явным облегчением выбрались из душного жилья на свежий осенний воздух. Наверно, было уже очень поздно, деревня спала. В черных окнах не видно было и красноватых отсветов керосиновых ламп. Небо по-прежнему куталось в набухшие влагой тучи, которые в эту осень не исчезали над деревней. Кузнец с бригадиром вскоре свернули к своим дворам, секретарь в одиночестве дотащился по грязи к сельсоветовской хате. Он решил через поле домой не идти, переночевать в сельсовете, чтобы завтра утром поехать в район. Тем более, что надо было еще написать какую-то бумагу на Злотника. В таком деле без документа, наверно, не обойтись.

Издали Анищик увидел, что в сельсовете не светилось ни одно окно. Но когда подошел к крыльцу, заметил через стекла красные отблески на потолке, - наверно, Авдотья еще топила печку. Обычно она делала это утром, а сегодня, смотри ты, - на ночь. Но это кстати, потому что ему придется тут переночевать. Может, сообразила Авдоха...

Анищик вошел в сельсовет. Авдотья, не зажигая лампу, сидела перед печкой, сквозь щели закрытой дверцы просвечивали неяркие полосы огня.

- Что это ты... топишь? - спросил, будто упрекнул он.

Женщина не ответила, только встала и неторопливо зажгла лампу под низким потолком.

- Керосина - на дне...

- Я долго сидеть не буду, - сказал он, думая о бумаге на Злотника.

Анищик расстегнул шинель и сел за стол.

- И он согласился? По своей воле? - спросила Авдотья, раскрыв печку, чтобы перемешать уголь.

- Кто?

- Ну Злотник, кто? Уговорили?

- Да не очень и уговаривали. Сознательный человек.

- Дурак он, а не сознательный, - помолчав, сказала Авдотья.

- Это почему?

- Ха! - проговорила она. - На такое дело... Добровольно?..

Он вырвал страничку в линейку из школьной тетрадки, взял ручку. Чернила в шикарной мраморной чернильнице из панского дворца, наверно, еще не все высохли, и он обмакнул перо. "Злотник Хаим" - вывел он вверху странички. А вот как его зовут по отчеству, Анищик не знал.

- Как Злотникова отца звали, не помнишь? - спросил он.

- Янкелем звали, - сразу же ответила Авдотья. - Неглупый местечковец был. Не то что сын...

- А что, сын - дурной? - уже готов был разозлиться секретарь. - Нормальный человек.

- Если он нормальный, тогда вы ненормальные. С ума посходили.

Анищик отложил ручку. Мало того, что эта женщина мешает ему писать, она еще и говорит что-то ненужное.

- Ты, тетка, лучше бы помолчала. Если не понимаешь.

Она и в самом деле замолчала, но ненадолго. Видимо, что-то распирало ее изнутри, может, обида или своя крестьянская правда, которую сейчас не хотел слышать партийный секретарь.

- Что тут понимать, - сказала Авдотья. - Самоеды! Свои - своих. Ну что он сделал вам? Не кулак же. Погорелец...

- А классовое происхождение теперь не имеет значения. Вредители могут быть из разных классов, так говорит партия.

В полумраке было видно, как Авдотья повернула к печке свое удивленное лицо, и оно осветилось красными отблесками от раскаленных углей.

- Злотник - вредитель?

- Ну, не он, так другой. Кого бы ты порекомендовала вместо него? Надо же кого-то. Все разоблачают, а мы будем сидеть? Сложив руки, а? - заговорил почти со злостью секретарь.

Но все равно его слова были похожи на оправдание. Анищик почувствовал это и подумал, что он не имеет права оправдывать политику партии перед этой малограмотной крестьянкой.

- Бога на вас нет, - сказала Авдотья.

- А Бога и нигде нет, - не выдержал он. - Только поповская выдумка...

- Смотри, накажет...

- Кого?

- Да вас, большевиков.

- Авдотья, ты понимаешь, что ты говоришь?

- Еще бы... Может, и меня посадите. Садите, мне уже один черт, -говорила она ровным и тихим голосом.

Немного удивленный ее неожиданным выпадом, Анищик подумал, что вполне даже возможно, что посадят и ее. Особенно за такие слова! Если бы здесь был кто-нибудь третий, то он, секретарь, обязан был бы составить документ за эти ее слова.

- Доболтаешься, - скупо пригрозил он и вспомнил о другой женщине. - А вот Двойра думает совсем иначе, потому что сознательная. Сказала Хаиму идти. Если надо, то надо!

Авдотья аккуратно прикрыла черную дверцу печки.

- Двойра... Двойра его давно отправить хотела. После пожара все долбила ему, чтобы в Харьков ехал. К племяннику вроде бы...

- Вот как! - удивился Анищик.

- А ты думал... Сознательная...

"Кто его знает, - думал Анищик, - чужая душа - потемки. Может, и так. Но мое ли дело разбираться в семейных ссорах беспартийных граждан? Хватает и проблем партийных".

- Это же и мой был такой - сознательный, - словно сама с собой, тихо говорила у печки Авдотья. - Пришел с той войны, нет, чтобы в хате сидеть, хозяйство ладить... Хоть бы детей родить. Так нет же! Шашку в руки - и панов гонять. Пока самому голову не оторвали. А теперь вот - сиди одна...

- Ну а что, тебе плохо одной? - немного тронутый ее откровением, уже мягче сказал Анищик.

- Лучше с хорошим человеком в земле лежать, чем с каким-нибудь злыднем сверху, - неожиданно проговорила Авдотья.

Теперь они молчали. Немного посидев, Авдотья встала.

- Так я заслонку не закрываю, уголь еще... Чтобы не угорел.

- Ладно, сам закрою, - сказал секретарь, в который раз макая перо, чтобы начать писать.

А что писать, было неизвестно, и он задумчиво сидел и смотрел на бумагу. Мысли его путались и стремились куда-то далеко. Усилием сонной воли он возвращал их к действительности, но все равно ничего нужного на ум не приходило. Ну что писать: о пролетарском происхождении Злотника? О его кожевниках-предках? Или о нынешнем нищем положении? О том, что у Злотника много детей и мало картошки? Но он же не заявление в собес пишет на помощь бедняку. Наверно, нужно наоборот - опозорить человека, чтобы там имели основание его репрессировать. Хотя бы и временно, пока разберутся. Правда, разобравшись, могут не погладить по головке и его, секретаря. Но тогда как-нибудь... Главное - выкрутиться сейчас... Но что он мог написать? Политикой Злотник не занимался, вредить никому не мог. Агитация? Кого и за что он мог агитировать, если почти не работал в колхозе? Ни черта сегодня у Анищика не получалось, а спать хотелось все больше. Голова опускалась все ниже, вот и ручка выпала из пальцев, посадив на бумаге кривое пятно. Только испортил лист...

И он подумал, что лучше отложить все на завтра.

Спать лег на широкую боковую лавку, подложив под голову три тяжелых тома "Резолюций съездов ВКП(б)", которые с весны лежали в шкафу. Накрылся шинелью, аккуратно разровняв ее на себе, чтобы не помять, сохранить хороший вид. Уже несколько лет шинель служила ему верную службу: согревала в стужу, укрывала от ветра и дождей. Красные петлицы на воротнике он сохранил после демобилизации, и теперь им завидовали не только деревенские подростки. Он замечал, как приветливо улыбались ему секретарши в райисполкоме, когда он приезжал на частые там совещания; некоторые видели в нем милиционера или красного командира, и это было приятно его молодой душе. Командиром он, конечно, не был, служил простым красноармейцем в дальневосточном гарнизоне Градеково возле самой японской границы, где, как говорили, родилась прославленная "Дальневосточная", которую пела вся Красная Армия. "Дальневосточная, опора прочная, даешь отпор!" Недавний красноармеец Анищик всегда был готов дать отпор - хоть японским самураям, хоть польским панам. Пусть только нарком Ворошилов даст команду и поведет в бой... наверно, с врагами народа тоже. Хотя с врагами народа сложнее, потому что враги - Янковский, Злотник... Тут его мысли путались в тумане, уплывали куда-то, и он заснул.

Проснулся Анищик вдруг, как всегда в последнее время, охваченный тревогой за дела нового дня. За окнами начиналось утро, пора было вставать. На дворе, слышно было, уже хозяйничала Авдоха: поила лошадь у колодца. Забота о сельсоветской лошади входила в ее обязанность, и она ее неплохо исполняла. Совсем не так, когда надо было куда-то сбегать, кого-то позвать. Неохотно она и топила печку, тут всегда у нее была отговорка: "Дров нетути". Дров и в самом деле не хватало, где он мог взять дров? Их не хватало везде: от колхозной конторы до райисполкома. Надо экономить, - говорили начальники. Вот Авдотья и экономила, время от времени напоминая: зарплата маленькая. И это было правдой, зарплата была совсем мизерной у сельсоветской уборщицы. Может, в этом и была причина того, что печка не грела. Но тут Анищик помочь ей ничем не мог: зарплату назначали в районе.

Утром было бы неплохо позавтракать. Но не бежать же ради этого за два километра домой, думал Анищик. Он не хотел терять время, тем более, что ждал Злотника. Тот и явился, как договаривались, на рассвете, и, не заглянув в сельсовет, опустился на нижнюю ступеньку крыльца, положил рядом мешок с вещами. Увидав его из окна, секретарь постучал в стекло:

- Сейчас поедем.

Помылся в сенях ледяной водой, потом пошел запрягать лошадь. У конюшни появилась Авдотья, как всегда, недовольно покивала головой.

- Снова ехать... Не евши. Смотри, доездишься...

- Что? - не расслышал Анищик.

- А ничего...

Унылый Злотник сидел на крыльце, всем видом показывая полную покорность судьбе. Лицо его густо обросло черной щетиной, и Анищик подумал: хоть бы побрился. Ему хотелось, чтобы у Злотника был более приличный вид, во всяком случае для Дверного.

Потом они ехали на телеге, свесив вниз ноги. Знакомая дорога совсем не высохла за ночь, местами наоборот - стала еще грязнее, хотя дождя вроде бы не было. Ветер еще не поднялся, осенний день обещал не быть очень холодным. С поросшей хвойником горки съехали в луговую низинку, тут лошади стало тяжелее, и Анищик с вожжами в руках соскочил с телеги. Злотник тоже хотел слезть, но секретарь буркнул: "Сиди!", и тот сразу притих, уныло глядя перед собой.

- Не горюй, Злотник, - подбодрил его Анищик. - Янковскому хуже.

- И Янковскому хуже, и Злотнику хуже, - глубокомысленно ответил кандидат на арест и добавил: - Злотник уехал, дочери остались...

- Но они же с матерью остались.

- С матерью остались, а хотели поехать.

- Куда?

- Если бы я знал, куда...

- Ну а что мать?

- Двойра их любит. Ого!

- А тебя?

- А меня за что ей любить? Немного жалеет, и все.

Анищик замолчал. Чего-то он не понимал в непростых, наверно, семейных делах Злотника, только подумал, что беспокоились они сейчас совсем о разном. Анищик волновался, как там все получится в НКВД, а Злотник - о дочках, оставленных дома.

- А сына у тебя нет, Злотник?

Злотник тихо вздохнул на телеге.

- Не дал Бог...

Тоже было не совсем понятно: ну зачем ему теперь сын? Чем бы он помог арестанту-отцу? Сын-наследник? Но что бы он мог получить в наследство от таких родителей-бедняков? Разве жизнь?.. И вдруг подумалось: а что, жизнь - малое наследство? Наверно, большего и не бывает. Для бедняков тем более.

И у Анищика пока нет наследников - ни сына, ни дочки. Может, когда-нибудь будут, а может, и нет. Все же время нелегкое, всякое может случиться. Как случилось с отцом, убитым в шестнадцатом на империалистической войне. Если бы убили на гражданской, как Авдотьиного мужа, был бы гордостью для сына, а так чем гордиться? Погиб за интересы помещиков и капиталистов. Свою честь и достоинство сыну надо было добывать собственными руками.

Дорога шла теперь через голое поле. Его нужно было давно вспахать на зиму. Но все силы колхоза были брошены на обработку льна - такая была стратегическая задача. Да еще классовая борьба, которой не было видно конца. До осенней пахоты не доходили руки. Потом, известно, спохватятся, да будет поздно. Снова у кого-то отберут партбилет, кого-то посадят, сошлют... Впрочем, сейчас от такой судьбы не застрахован никто - ни председатели колхозов, ни секретари сельсоветов, уныло думал Анищик, шагая рядом с телегой.

- Ладно, Злотник, и там люди живут, - не очень уверенно утешил он мрачного пассажира в телеге, да и себя тоже.

Не должны засудить слишком строго - все же он не преступник. Но ведь Янковский тоже не преступник, не враг народа, а вот взяли и увезли куда-то. Может и расстреляют даже, скажут, шпион, диверсант, вредитель... А вдруг это же ждет Злотника? - подумал Анищик, и ему стало не по себе. Что же он тогда наделал? Он не хотел даже так думать, потому что так не должно быть. Все должно окончиться хорошо. Анищик хотел быть оптимистом.

Он легко вскочил на кинутую Авдотьей охапку сена на телеге, стал подгонять лошадь. Проклятая все же жизнь, заставляющая выбирать из двух несчастий одно. Но то, что осталось, может быть, еще хуже, - вот и выбирай. Ломай голову, как к этому отнесется НКВД, поймет ли его? Может, что-нибудь он сделал и не так, но ведь он старался. Для политики партии, для советской власти. Разве его вина, что в этой политике столько напутано? Нет, Дверной должен его понять...

А вдруг не поймет? И не возьмет Злотника? Или обвинит самого Анищика? Холера их знает, этих чекистов, с их мудреными правилами, засекреченным планом. Когда взяли Янковского, Анищик бросился в райком партии к товарищу Князеву. Но тот только руками развел, молча и выразительно: мол, ничем помочь не могу, всё там, в НКВД.

Политику партии Анищик вообще принимал всей душой, особенно когда читал выступления товарища Сталина или резолюции съездов и пленумов. Но нередко ничего не понимал, когда с той же политикой встречался на практике, на местах, в своем районе, где все делалось плохо и не так. Старшие товарищи (тот же Янковский) говорили, что это происки врагов, вредителей, которые пролезли в партию и искривляют ее политику. Конечно, с врагами необходимо сражаться, только где они конкретно, те враги? Анищик подозрительно вглядывался во все по сторонам, но врагов нигде не видел. А НКВД видело насквозь. Он даже злился на себя, думал, что, может, слабо подкован на марксизм, еще не постиг всей его мудрости. Но он хотел постичь.

Несмотря на раннее время, во дворе НКВД было полно народу - как на базаре. Сновали люди в военной форме и в гражданском, некоторые сидели в повозках, стоявших рядом с бричками начальства. Не случилось ли что? - подумал Анищик. Во двор невозможно было заехать, и он остановил телегу на улице, накинув вожжи на столбик ограды. Все же ему надо было туда, в длинное, как барак, здание, и он стал пробираться между повозками к крыльцу. Злотник с мешком в руках несмело плелся сзади и своей нерешительностью даже злил Анищика. На крыльце их остановил незнакомый моложавый милиционер, но Анищик твердо назвал имя начальника, сказал, что по вызову. Милиционер крикнул кому-то в конец коридора: "К товарищу Дверному!" Анищик внутренне усмехнулся, похоже, его приняли за конвоира. Что же, неплохое начало, подумал он, но какой будет конец? Сказав Злотнику, чтобы он подождал, аккуратно постучал в знакомые двери.

Начальник Дверной, стоя за столом, разговаривал по телефону. Он был в новой военной гимнастерке, с портупеей через плечо и наганом на боку. Рядом на стене висела его шинель с двумя кубиками в синих петлицах, - значит, чекистам выдали форму, подумал Анищик. Он недолго постоял у дверей, прислушиваясь к телефонному разговору, но понять ничего не мог. Дверной только скупо повторял: "Да, да... Именно так. Сегодня же отправляю. Будет исполнено". Наконец, положив трубку, уставился на Анищика суровым взглядом.

- Что?

- Да вот, товарищ начальник, вы говорили на совещании, так я привел...

- Кого? Себя?

- Нет. Злотника.

- Где он?

- Здесь. Позвать?

Стоя за столом в хищной позе, Дверной молчал, и Анищик раскрыл двери, в которые неуклюже вошел со своим мешком измученный, одетый в какую-то старую рваную куртку Злотник.

- Фамилия? - гаркнул Дверной.

- Злотник, я же сказал, - мягко ответил вместо него Анищик.

- Еврей?

- Да. Но... - начал Анищик и тут же умолк, видя, как полное лицо начальника стало краснеть, как свекла.

- И это все? Ты что, нас дурачишь? Или хочешь откупиться? Покрываешь шпионов? Диверсантов? Вредителей? Не выйдет...

Дверной громко и матерно выругался.

- Кульков! - крикнул он в соседний кабинет. - Вызывай конвой и регистрируй!

- Которого? - прозвучало из приоткрытых дверей.

- Обоих!

- По какой статье?

Начальник немного подумал.

- Одного как троцкиста...

- А второго?

- Второй - нацдем! И антисемит. Все! - решительно объявил начальник онемевшему Анищику, ставшему неожиданно арестантом.

- Как? - проговорил он растерянно.

- Не понял? Там поймешь. Будет время...

В соседнем кабинете их фамилии записали в толстую бухгалтерскую книгу. Тот же Кульков и еще один высокий худой чекист, который за все время не произнес ни одного слова, заставили их вынуть все из карманов. У Злотника в карманах кроме дырок ничего не нашлось. Анищик же положил на стол свой новенький, аккуратно завернутый в газетку партийный билет, блокнот с карандашом, полпачки махорки. В коробочке оставались две спички, и те отобрали. Он уже мало понимал из того, что с ними происходило, все вокруг видел расплывчато, как в тумане. Словно бы это было не с ним. Все время крутилась мысль, что надо к кому-то обратиться, что-то сказать, но он не мог сообразить, к кому. Им все более овладевало ощущение чего-то неизвестного, какой-то душевной промашки, совершенной нечаянно, по глупости, которая вот-вот будет понята и исправлена. После того, как... Но это "как" оставалось непонятным, неуловимым в его сознании. Анищик все глубже падал в страшный провал и, словно оглушенный, не слышал и не видел ничего вокруг. Злотник же, наоборот, вел себя, как и раньше, казался даже спокойным и почти не реагировал на то, что происходило. Наверно, ко всему этому он относился как к обычному и неизбежному, что должно было с ними произойти.

После того как процедура регистрации была закончена, высокий худой чекист вынул из ящика стола короткий нож и принялся срезать красные петлицы с шинели Анищика. Но нож был тупой, а суровые нитки крепко держали петлицы, пришитые когда-то самим Анищиком. И вот наконец чекист с треском оторвал их от воротника. Анищик чуть сдержался, чтобы не заплакать, ясно понимая, что с петлицами навсегда отрезано и его прошлое. Он больше не секретарь. Не большевик. А может, и не человек даже.

Ожидая конвой, который почему-то долго не приходил, они сидели рядом в конце коридора. Мешок Злотнику оставили, и он, посидев немного, развязал его, достал краюху хлеба, большую луковицу. Анищик удивленно посмотрел на друга по несчастью, неожиданно увидев в нем живого троцкиста.

- Что горевать, товарищ секретарь... Перекусим немного.

- Я не хочу, - буркнул Анищик.

Он и в самом деле ничего не хотел. Казалось, не хотел и жить.

- Вот хлеб. Двойра последний отдала. Она добрая...

- Правда? - думая о другом, переспросил Анищик.

- Добрая, ага. Заплакала, когда я уходил... Плохо, дров нет.

- Что - дров?

Анищик впервые за этот день вспомнил о матери, которая на прошлой неделе тоже говорила, что нет дров. А он даже не забежал перед отъездом. Если бы знал...

Но что человек может знать?

Они долго еще сидели в конце коридора, один в серой, без петлиц шинели, другой в черной, источенной молью куртке, и их сгорбленные фигуры становились все более и более похожи одна на другую...

Как и всегда по вечерам, Авдотья вышла в сарай за дровами и, возвращаясь, увидела в воротах лошадку с повозкой. Переднее колесо телеги зацепилось на повороте за столбик ограды, и повозка остановилась. Авдотье показалось странным, что в ней никого не было. Она отнесла дрова и вернулась. Лошадь нетерпеливо затопала ногами, и женщина обо всем догадалась.

- Ну вот, отъездился, - пробурчала она и принялась распрягать лошадь.

С белорусского перевел Ванкарем Никифорович.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(265) 13 марта 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]