Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #5(264), 27 февраля 2001

Анна ГЕРТ (Кливленд)

НЕЛЬЗЯ МОЛИТЬСЯ ЗА ЦАРЯ-ИРОДА

Опыт беспристрастного исследования взглядов Вадима Кожинова на некоторые факты российской истории.

Анна ГЕРТ

родилась в Харькове, закончила Московский экономо-статистический институт, более 20 лет преподавал экномическую статистику в Алма-Атинском институте народного хозяйства. Ее работы по экономике, статистике и демографии регулярно публикуются в научных и массовых изданиях России и зарубежья. Эмигрировла в США в 1992 году, живет в Кливленде, штат Огайо.

 

Переоценка событий прошлого стала обычным явлением современной жизни. И если в 50-х годах и позже реабилитировали многочисленных жертв режима, то сейчас реабилитируют их палачей. Примером тому может служить сочинение недавно умершего известного историка и публициста Вадима Кожинова "Россия. Век XX. 1901-1939. Опыт беспристрастного исследования" (Москва. Алгоритм. 1999 г.).

В подзаголовке сказано, что книга представляет "опыт беспристрастного исследования", в действительности же она пронизана стремлением доказать справедливость концепции, отстаивающей идеалы черносотенства и сталинизма. Симбиоз таких понятий плохо сообразуется с мироощущением среднего россиянина, которому трудно согласиться с мнением Кожинова, утверждающего, что "великие революции совершаются не от слабости, а от силы (выделено автором. - А.Г.), не от недостаточности, а от избытка (выделено автором. - А.Г.)". В отличие от автора, рядовой человек, носитель так называемого "массового сознания", полагает, что любая революция является следствием глубоких противоречий, имеющихся в обществе.

Хотя одна из глав книги называется "Что такое революция?", ответа на поставленный вопрос автор так и не дает, однако признает, что, несмотря на бурный рост российской экономики, основная масса населения страны - крестьянство - оставалась нищей, и потому "крестьян легко было поднять на бунты, "подкреплявшие" революционные акции в столице". Впрочем, он выражает уверенность, что "есть все основания полагать, что в конечном счете всестороннее развитие России подняло бы уровень жизни крестьян". Кожинова не смущает, что это противоречие стало основной причиной разразившейся катастрофы. В обстановке бессмысленной войны, жертвами которой были в основном крестьянские сыновья, российское крестьянство, составлявшее 80 процентов населения, приняло программу большевиков и левых эсеров. Их программа требовала немедленного заключения мира и предусматривала перераспределение земельной собственности в интересах труженика-земледельца.

Вопрос о причинах и характере революции 1917 года широко освещен в исторической и художественной литературе, но Кожинов на сей счет имеет особое мнение. Он полагает, что единственной силой, противостоящей революции, были черносотенцы, ибо "ясно предвидели чудовищные результаты революционных потрясений". И правда, триада "православие, самодержавие, народность", воплощавшая идеологию славянофильства и подхваченная черносотенцами, действовала умиротворяюще до 1905 года. Но после "кровавого воскресенья" она уже не приносила желаемых результатов. Черносотенцы утратили влияние на основную массу населения, хотя и пытались снизить революционный накал, направляя его в русло еврейских погромов. Одной из черносотенных организаций стал созданный в ноябре 1905 года "Союз русского народа", он был зачинщиком целой серии погромов в разных районах страны. Под его эгидой издавалась большими тиражами антисемитская литература, призывавшая к расправе с исконными врагами русского народа - евреями.

Между прочим, говоря о высокой культуре иных руководителей "Союза русского народа", например, академике-филологе А.Соболевском или знатоке античной литературы Б.Никольском, Кожинов не объясняет, что побудило этих людей вступить в организацию, нацеленную не на борьбу с революционными партиями, а на борьбу с мирным еврейским населением, основная масса которого не имела понятия о революционном движении....

Кстати, есть немало доказательств, опровергающих утверждение Кожинова, будто бы "черносотенцы" в большинстве были люди богобоязненные, сохранившие традиционные нравственные устои, и могли в любой момент отказаться от убийства безоружного человека". Однако "Черная сотня", - пишет американский исследователь Уолтер Лакер, - вошла в историю главным образом из-за еврейских погромов 1905-1906 годов... В результате - 300 жертв в Одессе, 120 убитых в Екатеринославе, 46 - в Киеве, 80 - в Белостоке, не считая тысяч раненых. Всего произошло примерно 700 погромов, причем за пределами черты оседлости - лишь 24, а в Польше и Литве, где "Черной сотни" почти не было, - ни одного" (Уолтер Лакер. "Черная сотня", М., "Текст", 1994, стр. 55).

Что же до "духовного наследия черносотенцев", о котором говорит Кожинов, то он относит к разряду черносотенцев кого ему вздумается. Например, вопрос о зачислении в черносотенцы русского мыслителя В.Розанова у него не вызывает никаких сомнений, хотя Розанов никогда не состоял ни в одной черносотенной организации. В своих произведениях Розанов по-разному отзывается о евреях и даже печатался в черносотенной газете в связи с делом Бейлиса. Но незадолго до смерти Розанов писал: "Живите, евреи. Я благословляю вас во всем, как было во время отступничества (пора Бейлиса несчастная), когда проклинал во всем. На самом же деле в вас, конечно, "цимес" всемирной истории: т.е. есть такое зернышко мира, которое мы сохраним одни... Я нисколько не верю во вражду евреев ко всем народам. В темноте, в ночи я часто наблюдал удивительную, рачительную любовь евреев к русскому человеку и к русской земле. Да будет благословен еврей. Да будет благословен и русский..."

Думаю, что предложение Кожинова считать Розанова черносотенцем неправомерно, тем более, что Кожинов знал о существовании вышеприведенного письма, поскольку отмечает, что в конце жизни Розанова можно заподозрить даже в филосемитизме...

Однако о духовном наследии черносотенства можно говорить и в другом плане. В послереволюционный период многие традиции черносотенства, столь любезные сердцу Кожинова, воплотились в элементах официальной советской идеологии. Сюда можно отнести обожествление деспотической власти самодержца-генсека, подавление политических свобод во имя пресловутого "единства народа", партийные съезды и пленумы сталинской поры, походившие на излюбленные черносотенцами древние "соборы", которые ограничивались советами царю (генсеку) и никакой реальной власти не имели. Некоторые положения черносотенной утопии, например, полная изоляция от "разлагающегося Запада", могли быть выполнимы только в условиях тоталитарного режима. Особенно четко эта тенденция проявилась в годы "борьбы с космополитизмом". Главным пороком в тот период партийные идеологи провозгласили "преклонение перед иностранщиной" - в полном соответствии с идеями черносотенства, стремившихся уберечь от "западной скверны" Святую Русь. Громили генетиков, кибернетиков, "физиков-идеалистов", последователей Эйнштейна", а в это время на "гнилом Западе" происходили важнейшие открытия, создавались новые технологии, использовать которые в "стране победившего социализма" запрещалось. Научная и техническая изоляция предопределила многие проблемы, создав предпосылки для превращения сегодняшней России в слаборазвитую (не считая военных отраслей) страну третьего мира...

Новый этап черносотенства связан, как известно, с началом перестройки. "Союз русского народа" был возрожден на митинге в Доме Советской Армии в Москве 1 августа 1990 года. Идея, что Россию может спасти лишь создание организации типа "Союза русского народа", после 1987 года провозглашалась весьма часто, причем ее апологетом выступал... никто иной, как Вадим Кожинов!..

2.

Важнейшей причиной теперешней деградации сельского хозяйства России явилась осуществленная Сталиным коллективизация, которая, перебив хребет российскому крестьянству, задушила его хозяйственную инициативу, предпринимательские способности и создала основу для монополизма в сельском хозяйстве в его худшем варианте.

Сегодня, когда в России даже нет внятной концепции реформирования аграрного комплекса, особенно нелепо выглядит утверждение Кожинова, что "коллективизация была порождением хода истории" и что "решение о немедленной коллективизации, которое в 1928 году выдвинул Сталин, было продиктовано не политической догмой, а реальным положением в экономике страны", поскольку "уничтожение крупных хозяйств, которого, между прочим, прямо-таки жаждали миллионы крестьян, с абсолютной неизбежностью привело к тому, что количество товарного хлеба в 1927 году было в два раза (!) меньше, чем в 1913-м, хотя валовой сбор зерна был примерно таким же. Поэтому и пришлось в 1928 году ввести в городах карточную систему (ведь городское население страны превысило дореволюционное и увеличивалось на 1,5-2 млн. человек в год)".

Кожинов мимоходом упоминает, что валовой сбор зерна в 1928 году был почти таким же, как в 1913-м, а это говорит об огромных потенциальных возможностях мелких крестьянских хозяйств, которыми в то время была покрыта вся страна. К тому же в 1927 году индивидуальные крестьянские хозяйства, еще не успевшие оправиться от потерь, вызванных Первой мировой и Гражданской войнами, оказались способными вырастить такой же урожай, какой был в дореволюционной России, располагавшей технически и экономически развитыми помещичьими хозяйствами. В 1928 году крестьяне-единоличники владели 97,6 (посевных площадей и 99,5) скота. Задача тогда стояла не в том, чтобы наладить производство необходимого количества зерна, а в том, чтобы оно поступило в полное распоряжение государства. Спустя три года после коллективизации в стране действовали хлебные карточки и проблема выглядела много сложнее, потому что теперь речь шла уже не о перераспределении имеющегося зерна, а о недостаточном уровне его производства.

Созданные колхозы экономически оказывались малоэффективными, им не под силу было избавить страну от хлебного дефицита. К тому же значительная часть сельской молодежи, не желавшая работать в подневольных условиях, устремлялась в город, где постоянно нужны были рабочие руки. В итоге потребность в хлебе возрастала быстрее, чем ее могло обеспечить лишенное экономических стимулов сельскохозяйственное производство. Коллективизация не только не решила хлебную проблему, но, напротив. Способствовала ее обострению. Валовой сбор зерновых в 1932 году составил 69,9 миллиона тонн вместо 105,8 миллиона тонн по плану и 73,3 миллиона тонн, полученных в 1928 году. После массовых обысков и арестов из села были вывезены все остатки хлеба, включая семенной фонт. При этом Поволжье, Украина, Казахстан, Дон и Урал были обречены на голод.

И все же что послужило причиной "тупиковой ситуации" 1928 года? Почему в сложившихся тогда условиях крестьяне отказались от продажи хлеба государству? Причина в том, что административное воздействие на экономику все более приобретало директивный характер. XIV съезд партии (декабрь 1925 года) взял курс на "рост социалистической промышленности", развитие которой осуществлялось за счет искусственного снижения покупательной способности продукции сельского хозяйства. Советская власть стремилась избавить промышленность от влияния рыночных факторов. Государственная политика цен предусматривала завышенные цены на продукцию промышленности и непомерно низкие цены на продукцию аграрной отрасли. Так что крестьянин должен был не только реализовать хлеб по бросовым ценам, но и приобретать втридорога необходимые промышленные товары. Возникли те самые "ножницы цен", о которых даже не упоминает Кожинов. Крестьяне в этих условиях отказывались от продажи хлеба.

Для решения проблемы совсем не обязательно было следовать известному совету булгаковского Шарикова. Помните? "Взять все и поделить!" Чтобы ликвидировать хлебный дефицит, вовсе не требовалось проводить насильственную коллективизацию, достаточно было лишь изменить ценовую политику и хотя бы на время поступиться социалистическими принципами. Но в том-то и дело, что развитие рыночных отношений во второй половине двадцатых годов рассматривалось партийными верхами как главная опасность для построения социализма, а также и для самой власти.

Поэтому истинной причиной коллективизации было продиктованное партийной догмой стремление "ликвидировать кулачество как класс", а заодно с кулаком - и середняка. Кстати, по данным переписи 1927 года середняцкие хозяйства составляли более 70% обследованных хозяйств и владели 79% средств производства.

3.

Однако уже в 1924 году группа экономистов, которым вскоре был приклеен ярлык вредительской организации и которые в соответствии с действующей в СССР традицией впоследствии были расстреляны (Д. Кондратьев, А.Чаянов, А.Юровский, Н.Макаров, А.Фабрикант, А.Рыбников и другие), обратила внимание на угрожающий рост диспропорций в народном хозяйстве. Самым выдающимся из названных экономистов был выходец из крестьянства Николай Дмитриевич Кондратьев. Обладая широчайшим творческим диапазоном, Кондратьев рассматривал социально-экономические проблемы России на фоне глобального развития. Он вскрыл причины надвигающегося кризиса и наметил конкретные пути выхода из создавшейся ситуации.

Программа Кондратьева не предполагала, как считает Кожинов в унисон лидерам компартии тех лет Сталину и Бухарину, "отказ от промышленного роста". Он просто предлагал другие методы для его достижения. Кондратьев выступал за пропорциональное развитие всех отраслей народного хозяйства, против "ценовых перекосов" в пользу промышленности, обосновывая это тем, что многие продукты промышленности потребляются сельским хозяйством и потому создают базу для расширения спроса на промышленную продукцию. Это дает возможность промышленности "увеличивать количество рабочих, расширять программу своего производства, повышать заработную плату". Рост промышленного производства в свою очередь окажет благотворное воздействие на сельское хозяйство.

Вместо силовых методов командования экономикой Кондратьев считал необходимым косвенное регулирование через систему банков и сеть кредита. При этом "регулирующие меры должны не тормозить, не разрушать, а организовать, улучшать сложившиеся экономические силы, в меру возможности направлять их развитие согласно общественным задачам". Уже тогда, еще до блестящего английского экономиста Дж. Кейнса, Кондратьев предлагал методы государственного воздействия на экономику, которые сегодня широко используются во всем мире.

Доказывая фатальную неизбежность сталинского решения о проведении коллективизации, Кожинов анализирует ситуацию 1928 года, представив ее в искаженном виде и не допуская возможности выбора для страны иного пути. А между тем, как писал А.Сахаров, "можно предполагать, что именно НЭП мог явиться базисом плюралистического развития нашего общества". Уникальность ситуации определилась тем, что государство, имея в своем распоряжении базовые отрасли (добыча полезных ископаемых, машиностроение, электроэнергетика, транспорт и т.д.) и опираясь на финансово-кредитную систему, располагало широкими возможностями управления хозяйственными процессами и выбора глобальных направлений экономического роста. Исторические условия того периода открывали перед страной альтернативные варианты. Именно в это время появилась реальная база для возникновения крепких крестьянских хозяйств и создания среднего класса, который был предметом утопических мечтаний Столыпина и составляет основу стабильности всякого государства. Кроме того, важно отметить, что процесс вовлечения крестьянства и рыночные отношения происходил бы естественно, без "кавалерийских наскоков", меняя складывавшиеся веками традиции и установки общинной психологии.

Но игнорирование объективных исторических и экономических законов, стремление к решению хозяйственных вопросов на основе партийно-идеологических догм обрекало власть на отказ от государственно-рыночной модели и на постоянную борьбу с собственным народом.

Согласно официальным, сильно заниженным данным, в целом по СССР насчитывалось 45 выступлений против коллективизации, в них приняли участие 17400 человек. Тем не менее Кожинов утверждает, что "проведение коллективизации вызвало слабое и локальное (в сравнении с периодом 1917-1920 гг.) сопротивление".

Само это сравнение выглядит достаточно сомнительно. Трудно сопоставить силу и характер крестьянских восстаний во время Гражданской войны с возникающими стихийно волнениями в мирное время, когда против безоружных людей используется отлаженная государственная машина, имеющая в своем распоряжении не только регулярную армию, но и набирающий силу репрессивный аппарат. Разумеется, крестьянские волнения не имели единого руководящего центра, однако наблюдались они во многих частях страны - на Украине, в Сибири, в Средней Азии, на Кавказе, на Дону и Кубани. Многочисленными были случаи "пассивного сопротивления", когда крестьяне, вопреки угрозам, отказывались идти в колхоз, уничтожая при этом хлеб. Потери поголовья скота с 1929 по 1934 годы составили 149,4 миллиона голов. Что же до человеческих жертв, то данные о количестве погибших никогда не публиковались.

Очевидно, в данном случае заслуживает внимания заявление Молотова, который в 1935 году сказал, что в 1928 году в стране насчитывалось "кулаков" 5618000 человек, а после "раскулачивания" на 1 января следующего года их осталось 149000. К сходной цифре пришел и Роберт Конквест, который считает, что общее число погибших от голода и болезней в период коллективизации составило 5-6 миллионов человек.

Пользуясь заниженными данными Государственной статистики, Кожинов вынужден признать, что с 1929 по 1933 годы численность умерших выросла по сравнению с предыдущим пятилетием в полтора раза. Но усматривая в случившемся "волю истории, а не своеволие вождя", он оказывается в ряду тех самых обличаемых им идеологов, которых "человеческие потери периода коллективизации волновали не столь уж сильно или даже совсем не волновали".

Кожинов ничего не говорит и о воздействии коллективизации на международную обстановку, однако негативное отношение советского государства к крестьянину как к частнику не могло не испугать немецких фермеров и мелких собственников, являвшихся в ту пору членами самой крупной в Европе социалистической партии Германии. Переменив ориентацию, они пополнили ряды нацистов, что способствовало победе Гитлера на выборах 1933 года...

4.

Разгром деревни стал важным этапом на пути становления диктатуры партии. Наличие действенного карательного аппарата и возникшая в результате террора политическая атмосфера создали основу для репрессий 1937-1939 гг. Однако и то, что происходило в 1937 году, Кожинов считает необходимым и полезным, поскольку, по его мнению, "в 1937-м совершалась смена "правящего слоя", типичная для любых крупных исторических сдвигов...."

Но даже если отбросить нравственные мотивировки и, подобно Кожинову, исходить только из практических соображений, ясно, что уничтожение лучших командиров Красной Армии накануне войны было лишено всякого здравого смысла. Вот что писал помощник военного атташе США в секретном меморандуме перед самым началом войны о боеспособности Красной Армии: "В сравнении с высокомоторизованными, боеспособными, современными армиями, уже созданными и создаваемыми в различных странах мира, боеспособность Красной Армии в настоящее время находится на низком уровне. Руководство армии состоит из необразованных и даже невежественных людей. В результате чистки 1938 года из армии были изгнаны способные военачальники, что сделало ее сегодняшний высший командный состав в качественном отношении неполноценным. Офицерский корпус в целом может быть охарактеризован подобным же образом..."

На каждом из крутых поворотов истории, руководя страной, Сталин избирал для нее курс, который вел к несметным человеческим жертвам, к военным, политическим и экономическим потерям.

5.

В тридцатые годы в Советском Союзе трудом рабочих, крестьян, ученых, инженеров и в немалой мере заключенных была создана тяжелая индустрия. Нет нужды останавливаться на показателях увеличения объема промышленного производства - они вызывают множество сомнений, ведь после 1932 года "статистикой стал ведать лично товарищ Сталин" (М. Геллер, А.Некрич, "Утопия у власти", Лондон, 1986, стр. 256). Но цель была достигнута. Хотя, как уже говорилось, возможен был и другой метод ее достижения, не требующий такого количества человеческих жертв, деградации сельского хозяйства, отторжения крестьянина от земли, разбалансирования экономики и ее монополизации.

Этот путь, предложенный профессором Кондратьевым, базировался на конвергентной основе и предполагал взаимодействие рациональных государственных и стихийных рыночных начал. Но Кожинов, упоминая о Кондратьеве и его программе, говорит только, что Бухарин заклеймил ее как "совершенно откровенную кулацкую". Будучи достаточно эрудированным историком, Кожинов, по всей вероятности, знаком с трудами экономистов, занимавшихся в тот период проблемами сельскохозяйственного производства, таких, как Чаянов, Макаров, Громан. Думаю, знаком он также с работами Сорокина, который, уже находясь в США, неоднократно возвращался к теме конвергенции. Но в том-то и дело, что для реабилитации и мотивации кровавого сталинского решения Кожинову необходимо отсутствие других вариантов, отсутствие выбора - только в этом случае возникает надежда на оправдание того, что произошло в действительности.

Вообще для подтверждения своей апологетической концепции, доказывающей, что любые сталинские решения были предначертаны историей, Кожинову приходится руководствоваться ложной теорией о том, что исторический процесс детерминирован, тогда как большинство ученых склонно считать, что ему присуща вариантность, хотя и ограниченная определенными рамками. К сожалению, в России по непонятным причинам осуществляется зачастую наихудший вариант. А задающим некорректные вопросы всегда можно ответить, как Черномырдин: "Хотели, как лучше, а получилось, как всегда..." И получается, что никто ни за что не отвечает. Ни за Чернобыль, ни за развал страны, ни за грабительскую приватизацию. Поскольку действует и по сей день не дает сбоя формула: "Нет власти, аще от Бога". Очевидно, именно на это положение опирается Кожинов, утверждая, что Сталин олицетворял "ход истории... Он осознавал совершившееся историческое движение и закреплял его в своих указаниях".

"Нельзя молиться за царя Ирода - Богородица не велит!.." - остерегает пушкинский юродивый Николка. Но откровенному и даже гордящемуся этим званием черносотенцу Кожинову далеко до пушкинского юродивого... Прикидываясь "беспристрастным исследователем", он молится на Сталина, чей культ, к сожалению, стремительно возрождается в России в последние годы. Однако "История злопамятнее народа!" - восклицает Карамзин, завершая главу об Иване Грозном. Сегодня мы имеем возможность судить о "мудрости" сталинских указаний не только с точки зрения пройденного страной мучительного пути, но и с точки зрения миллионов погибших, принесенных в жертву и послуживших средством для достижения эфемерных, утопических целей.

Содержание номера Архив Главная страница