Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #4(263), 13 февраля 2001

Лариса МИЛЛЕР (Москва)

А наутро

- Через "не могу", - говорила бабушка, - надо уметь действовать через "не могу".

Такова была жизненная установка, которой руководствовалась бабушка в воспитании детей. Когда мама, будучи ребёнком, отказывалась есть гороховый суп, жалуясь на сильные боли в животе, бабушка принялась кормить её одним гороховым супом.

- Через "не могу", - твердила она плачущей маме, которую вскоре с сильнейшим приступом аппендицита увезли в больницу.

Аппендицит оказался гнойным. Маму чудом спасли, а бабушке объяснили, что при аппендиците горох противопоказан.

Но бабушкин метод воспитания не изменился. Не растить же в самом деле белоручек и неженок. "Не можешь - научим, не хочешь - заставим". Бабушка была страстным адептом этого армейского девиза. Если бы не моя легкомысленная мама, я, наверное, все десять лет оставалась бы круглой отличницей. А так мне это удалось лишь в пятом классе в 51- ом году, когда мама, выйдя замуж, уехала на год к отчиму в Лефортово, оставив меня на попечение бабушки. Вот когда бабушка наконец-то взялась за меня. Вот когда она смогла без помех проверить свою методу в действии. Несколько раз в неделю она поднимала меня в шесть утра и заставляла повторять устные уроки. Ей удалось добиться невозможного - того, что я, вечно плавающая в географии и биологии, могла безошибочно назвать и показать на карте все полезные ископаемые, металлургические центры, любую равнину и возвышенность, рассказать что чем омывается, и как в природе происходит опыление и зачатье. Бабушка приучила меня слушать "Пионерскую зорьку", складывать портфель с вечера, гулять только тогда, когда сделаны уроки. "Кончил дело, гуляй смело", - повторяла она. "Делу время, потехе час". И никакой беготни с мамой по театрам и киношкам, никаких поздних гостей и прочей вредной для ребёнка ерунды. Жизнь потеряла прежние краски, но приобрела новые. У меня появился азарт. Я вдруг поняла, что могу быть не хуже других. И даже лучше. Из унылых троешниц я выбилась в хорошистки, а потом - о чудо! - в отличницы. Как описать, что я чувствовала, когда всю дорогу из школы домой несла на вытянутых руках первую и последнюю в своей жизни похвальную грамоту!

"Не знаю как решать. Не понимаю", - говорила я, томясь над очередной задачкой. "Быть того не может!", - восклицала бабушка и, усевшись рядом со мной, принималась звонким голосом читать условие задачи. Это была самая драматичная часть моей тогдашней жизни, потому что, обладая кипучей энергией, бабушка не обладала и малой толикой терпенья. Когда моя тупость достигала апогея, а бабушкин голос - самых высоких нот, добрый мой дед с криком "утоплюсь!" выбегал из комнаты. Я тихо плакала, тупо глядя в учебник, и в слезах ложилась спать. А наутро... Нет. Об этом надо с красной строки.

Наутро я обнаруживала на столе возле дивана, на котором спала, раскрытую на первой странице чистую тетрадь с подробнейшим изложением решения задачи, в которую мне со страху не удавалось вникнуть накануне. Вначале шло условие, красивым и чётким почерком переписанное бабушкой из учебника, а потом поэтапно три разных варианта решения. Бабушки уже не было дома. А рядом с тетрадкой стояла закутанная в платок каша. Всё это напоминало сказку не то про царевну лягушку, которая за ночь успевала наткать ковры, не то про каких-то добрых гномов, тайком помогавших сапожнику тачать сапоги.

Этот отнюдь непедагогичный бабушкин поступок, состоявший в том, что она решала за меня задачу, которую мне оставалось лишь переписать в свою тетрадь, был высшим достижением педагогики. Решённая задачка являлась чудесным знаком, доказательством того, что в жизни нет безвыходных ситуаций и всё разрешимо, как в сказке: ложись, мол, спать. Утро вечера мудренее.

"Утро вечера мудренее", - говорила бабушка, когда усталая возвращалась с работы. "Завалюсь-ка я на часок". Иногда она так и спала до утра, не раздеваясь, а когда я открывала глаза, её уже не было. Зато на спинке стула висел мой отглаженный белый фартук и к форме был пришит чистый кружевной воротничок. Значит, бабушка помнила про мой школьный сбор и всё успела приготовить.

Нет, это не породило во мне никаких, как тогда выражались, иждивенческих настроений. Зато поселило веру в то, что всё в конечном счёте будет хорошо. И сколько бы жизнь ни старалась это опровергнуть, детская вера оказывалась сильней.

Хоть и давно это было, я до сих пор слышу энергичное бабушкино: "Быть того не может!" И когда говорю себе: "Всё. Устала. Не могу больше" в ответ слышу десятки лет назад отзвучавшее: "А ты через "не могу".

Если мне когда-нибудь и приходит в голову светлая мысль, то случается это в самый ранний час утра на границе между сном и бодрствованием. Потому что утро - это чистая тетрадь с решённой задачкой, над которой я накануне лила горькие слёзы.

Жилплощадь

Меня не посвящали в те сложные перипетии, с которыми было сопряжено появление первой в нашей жизни отдельной квартиры. Я даже не присутствовала при переезде. Меня отправили на время студенческих каникул в Дубулты. А вернулась я уже не в коммуналку в Новокузнецком переулке, а в отдельную квартиру на Трифоновской. Это было уникальное жилище - кривой пол, кривизну которого пытался замаскировать неровно постеленный (ровно, по-видимому, не удавалось) линолеум, две длинных, узких, тёмных комнаты, окна которых упирались в необъятных размеров жилой дом, тесный коридор и кухня, совмещённая с ванной. Крошечной кухневанной (ванна сидячая, плита двухкомфорочная) мама особенно гордилась, так как с помощью этого хитроумного изобретения удалось выделить комнату для меня. Моя малометражная переделанная из кухни комната оказалась единственным светлым местом в новой, а на самом деле очень старой (когда-то в этом доме находилось общежитие консерваторцев) квартире. Окно смотрело во двор, а на окне висели не шторы, как в других комнатах, а белые занавески. Без штор было не обойтись. Квартира находилась на низком первом этаже и хорошо просматривалась. Когда мимо нас ехали трамваи, - а ходили они регулярно - дом дрожал. Я вообще-то любила трамвайный перезвон и то, как вагоны спотыкались на стрелке. Квартира хоть и была отдельной, но оказалась весьма общительной. Она охотно взаимодействовала с внешним миром: когда проезжал тяжёлый транспорт, позвякивала посуда на столе; когда кто-нибудь входил в подъезд, вздрагивала дверь нашей квартиры; когда в тёплую погоду во двор высыпали бабульки, казалось, что они усаживались посудачить не на лавочку под окном, а на мой диван - настолько отчётливо было слышно каждое слово. Квартира наша так свыклась со своим коммунальным прошлым, что не в силах была смириться с тем насилием, которое над ней совершили, превратив в отдельную.

Можно ли забыть как я, вернувшись из Дубултов, впервые переступила порог СВОЕЙ квартиры? Мама встретила меня на Рижском вокзале и повела домой. Идти было недалеко. Наш двухэтажный бесконечно длинный серый дом начинался прямо от вокзала. Мы прошли несколько подъездов и, дойдя до нужного, позвонили. На звонок вышел отчим:

- Ну, деточка, располагайся. Чувствуй себя, как дома.

- Что сначала - есть или мыться? - спросила мама.

Конечно, мыться. Я ведь никогда ещё не мылась в своей ванне. И вот я сижу в наполненной душистой пеной малогабаритной ванне и слушаю мамину сагу про то, как мы оказались в отдельной квартире. Я очень быстро потеряла нить, усвоив только одно - если бы не мама, мы бы так и не вылезли из коммуналки, всё случившееся - чудо и наше жильё - предел мечтаний. Я слушала, как шумит колонка, смотрела на дрожащий фитиль и чувствовала, что засыпаю. Спала я на мамином диване (моя комната была ещё не вполне готова) под трамвайные звонки, стук колёс, шелест шин, шарканье ног и людские голоса.

Когда на следующий день меня переселили в мою комнату, в которой помещался только диван и журнальный столик, я посмотрела в свеже побелённое окно с воздушными занавесками и вспомнила есенинское: "Вот оно глупое счастье с белыми окнами в сад".

В сад выходили не только белые окна, но и двери чёрного хода, с которого в подъезд часто забредал разный вокзальный люд. То клянчили милостыню, то стакан, то переночевать просились. В общем, наша квартира явно испытывала ностальгию по коммунальному прошлому.

А через год в ней появился ты - пришёл с каким-то поручением от нашего общего приятеля. Согласившись выпить чаю, ты сел на табуретку, вытянул ноги и перегородил всю комнату. А пока я ходила за розеткой для варенья, начал его уплетать прямо из банки. Доев варенье и выскоблив донышко (ложкой по стеклу - ужас!), ты попрощался и ушёл. Но ненадолго. Однажды светлой июньской ночью ты так у меня засиделся, что заснул. А я, глядя на колеблемую ветром занавеску, опять подумала про глупое счастье с белыми окнами в сад.

Хотела ограничиться описанием первой в моей жизни смешной самодельной отдельной квартиры и с благодарностью ей поклониться, но тут появился ты, и мне захотелось пробежаться с тобой по всем нашим совместным московским адресам.

У нас долго не было отдельного жилья, и мы кочевали с места на место. То у твоих поживём, то у моих.

У твоих - значит в черёмушкинской хрущёвке, куда незадолго до того переехали из кропоткинской коммуналки твои бабушка с дедушкой. Их черёмушкинское бытование поражало чудовищным несоответствием между напоминавшими о совсем другой жизни глубокими, кожаными креслами, старинным резным буфетом, ломберным столиком - и тесными, низкими, узкими типовыми клетушками, в которые всё это было втиснуто.

Да что там - мебель. Главное, хозяева - их породистые лица, аристократическое воспитание, блестящее образование, (дедушкин гейдельбергский университет), славное социал-демократическое прошлое, гонения, ссылки... Вот и фотоальбом в старинном переплёте - присевшая на скамью юная дама в длинной чёрной юбке и широкополой шляпе, а рядом сосредоточенно глядящий в объектив бородатый очкарик в котелке. Нет, никак не вязался с ними жалкий коробок стандартной застройки, в котором им предстояло доживать свой век.

Впрочем, хрущёвка далеко не самое страшное, из того, что с ними могло случиться. Их миновали советские лагеря и тюрьмы, а могли и не миновать: всё-таки дедушка - бывший меньшевик. Так что грех жаловаться. Да старики и не жаловались. Как - никак отдельное жильё после долгих лет, проведённых в большой многонаселённой квартире в Чистом переулке, когда-то целиком принадлежавшей им и их огромному семейству.

Мы с тобой тоже пожили в этой квартире. Повесили на стену картины твоего двоюродного брата, поставили полку с книгами и стали жить. Мне там больше нравилось, чем за шторкой в Черёмушках. Во-первых, Кропоткинская - это с детства привычная старая Москва. А во-вторых, в Черёмушках существовал свой уклад, к которому не так уж просто было приспособиться. Я, например, никак не могла приучиться класть чайные ложки на вторую полку буфета, а столовые - на третью, как того хотела твоя бабушка, которая с завидным терпеньем подводила меня к буфету и дрожащей рукой снова и снова перекладывала ложки на нужное место.

А ещё мы успели пожить в новом, пахнущем краской и свежим паркетом кооперативном доме учёных на Плющихе. Твои родители, построив эту квартиру, оставались в закрытом городе, а мы, заняв одну из комнат, поселили в другой нашего приятеля, который не имел своего угла. Он был преданным другом и всегда старался помочь. Когда какое-то время спустя мы решили снимать комнату (то ли твои родители собирались переехать в Москву, то ли были другие причины), он подсказал нам текст для объявления: "Пара молодожёнов снимет комнату на длительный срок". Объявление имело колоссальный успех: "паре молодожёнов" постоянно предлагали жильё по несуществующему адресу. Воображаю как веселились шутники, зная, что мы будем искать квартиру ╧ 96 в доме, состоящем из 95-ти квартир.

В конце концов мы сняли нечто тёмное и мрачное в Банном переулке, совсем рядом с тем зданием, в котором, как выяснилось позднее, снимал комнату долго державший в страхе всю Москву убийца и вор Ионесян. Любопытно, что весь первый этаж этого дома принадлежал районному отделению милиции. Ещё любопытней то, что грязная, убогая, кривая и очень дешёвая квартира, в которой мы поселились, оказалась "малиной". К хозяйке, которая никогда не выключала радио, постоянно ходили заросшие щетиной личности (некоторые были почему-то с проваленными носами), а её муж отбывал срок за решёткой.

Всё это произвело такое сильное впечатление на наших родителей, что они решили помочь нам вступить в кооператив. Так мы оказались на последнем этаже девятиэтажного дома на Проспекте Мира, в подвале кото-рого находился комиссионный мебельный магазин, из-за чего к дому постоянно подъезжали легковушки, грузовики и фургоны. А вскоре рядом возник пивбар, и жить стало ещё веселее. Каждый вечер, а иногда и по ночам возле нашего дома происходили живые сценки с мордобоем и сочным диалогом.

К тому же наши окна смотрели на Дом ребёнка, где с утра до вечера стоял вселенский плач, смолкавший лишь тогда, когда дежурила одна необыкновенно добрая воспитательница с необычайно звонким голосом. Она водила с детьми хоровод, пела песни, загадывала им загадки, лепила с ними снеговика и просто беседовала. Я ждала её так же нетерпеливо, как детдомовские сироты. Вот придёт добрая тётя, и прекратится этот надрывающий душу плач.

Вообще, на что в России нельзя пожаловаться, так это на отсутствие шума. Нашим следующим пристанищем была квартира в Ростокинском городке неподалёку от проспекта Мира. К тому времени у нас родился ребёнок, и в прежней малогабаритной квартире стало тесновато.

Переехав в новый дом, мы оказались в опасной близости к общежитию автобусно-троллейбусного парка, где, независимо от времени года, на всех окнах стояли адские машины, изрыгающие адские звуки.

Однажды я взяла за руку старшего сына и отправилась к хозяину одного такого звукоизвергателя. Что я собиралась делать - не знаю. Никакого чёткого плана у меня не было. Я действовала по велению сердца.

Владелец комнаты и радиолы лежал на диване и ловил кайф. Пытаясь перекричать сумасшедший грохот, я рассказала ему сперва об одном своём нервном ребёнке, потом о другом, потом про старую бабушку, потом про свою больную голову.

Он, продолжая лежать, молча слушал, а потом нехотя встал и убрал звук. Гордясь своей решимостью и тем, что в столь трудном разговоре нашла верный тон, я вышла на улицу и остановилась, потрясённая: из того же самого окна, из той же самой радиолы неслись звуки такой мощности, по сравнению с которыми прежний шум стал казаться ангельским пением.

А дальше... дальше Тёплый Стан, наше нынешнее становище, - самая высокая, самая близкая к небу точка Москвы. В Тёплом Стане всегда холоднее, чем в других районах. Даром, что зовётся Тёплым.

Пока я перемещалась с северной окраины Москвы в южную, мама продвигалась к центру. Поняв, что самоделка на Трифоновской ещё не предел мечтаний, она, совершив ряд сложных многоступенчатых обменов и соединившись с бабушкой и дедушкой, оказалась в квартире, которую и пределом мечтаний не назовёшь, потому что о таком и не мечтают. Можно ли, прожив большую часть жизни в коммуналке, вообразить себя владельцем просторной отдельной квартиры на 8-ом этаже монументального дома сталинской застройки на Кутузовском проспекте рядом с Триумфальной аркой? Можно ли, привыкнув жить в комнате, в которую легко войти через окно, представить, что вознесёшься на высоту, откуда весь город, как на ладони?

Мама так и не привыкла к новой квартире. Она её холила, нежила, хвалила и ублажала. Покупала ей всякие гостинцы: то клеёнку новую, то цветные занавески в кухню, то пёструю бабу на чайник. Ей нравилось всё: и толстые стены, и высокие потолки, и вид из окна, и то, что во дворе или в лифте можно встретить живущих в том же доме известных артистов, и то, что транспорт хорошо ходит и магазинов много...

Летом, когда мы снимали дачу в Вострякове, я приезжала к маме с детьми мыться. Она угощала нас мороженым с клубникой, а потом, пока дети смотрели телевизор, мы с ней пили кофе и говорили, говорили...

Она умерла от лейкоза в 83-ем и похоронена на Востряковском кладбище. Спустя два года отчим женился. Он пережил маму на несколько лет. Теперь в квартире на Кутузовском живёт его вдова.

А длинный дом на Трифоновской я однажды проезжала. Всё пыталась определить окна нашей самой первой самодельной отдельной квартиры, да так и не смогла.

А самый мой первый дом на этой планете, дом на Большой Полянке - тот, откуда есть пошла вся моя остальная жизнь, - щедро поделив свою территорию между автомагистралью и ультрасовременным билдингом с загадочной аббревиатурой и великодушно подарив свой номер трём соседним домам, - исчез с лица земли. Вернее, полностью перебрался в мою память, где, надеюсь, ему так же хорошо и уютно, как было когда-то мне в его незабвенном коммунальном раю.


Содержание номера Архив Главная страница