Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #4(263), 13 февраля 2001

Игорь АЛЕНИН (Израиль)

ТРАУР

Я учился тогда, кажется, в четвертом классе. В тот осенний погожий день неожиданно отменили занятия. Учительница громким шепотом сказала, что у нашей большой страны огромное горе - умер генеральный секретарь, поэтому по всей стране объявлен траур.

Я знал, что в мире есть много секретарей. Секретарь был, например, у директора школы. У меня была игра, где нужно было угадывать животных и птиц. Если угадал, то зажигалась лампочка. Из этой игры я узнал, что в природе существует птица-секретарь. Генеральный секретарь, без сомнения, должен был быть исключительно важной птицей, раз горе, вызванное его смертью, касалось всей страны.

- В двенадцать часов, - сказала учительница, - все заводы будут гудеть в знак траура. Никакой музыки, никакого смеха сегодня. Понятно?

Мы закивали головами и стали тихо собирать портфели, стараясь сохранить торжественно - печальные выражения на лицах, в то время как сердца наши радовались и веселились: "Уроков не будет! И домашнюю работу делать не надо!"

Это надо было как-то отметить. Серега позвал меня к себе, и я ни секунды не сопротивлялся. Дело в том, что мама Сереги хорошо готовила. Кроме этого, у Сереги дома был новенький магнитофон. Я повторяю: "новенький магнитофон".

Кто помнит эпоху генеральных секретарей, тот знает истинную ценность магнитофонов. Магнитофон был новым миром, невиданным шиком. Серега был большим везунчиком и считался среди нас, обладателей проигрывателей, нуворишем. Шутка ли сказать - в десять лет уже иметь доступ к магнитоле "Рига" второго класса! Это все равно, что с четырехколесного велосипеда сразу пересесть за руль машины! Неслыханная удача!

Магнитола не только могла производить звуки, она еще и была на редкость красивой. Благородного серого цвета, с потрясающими совершенством форм черными кнопками, с одним замечательным круглым динамиком, покрытым тончайшей высококачественной сеточкой. Радио-шкала светилась таинственным зеленоватым светом и обещала всю гамму музыкальных наслаждений. Мало того! На магнитолу можно было записывать свой голос или другие звуки! А! Каково?!

Как только мы пришли к Сереге, к нам пришло желание увековечить свои голоса. Пока генеральные секретари сменяют друг друга, наши голоса будут звучать вечно!

Правда, была тут одна закавыка. У Сереги не оказалось ни одной чистой кассеты. На всех трех кассетах было записано что-то совершенно незаменимое: эмигранты, анекдоты, Хазанов, Высоцкий, итальянцы и "Абба". Как выйти из такого положения?! "Гордиев узел", не так ли?

Не раздумывая о последствиях, Серега с решительностью Александра Македонского, решился на ампутацию последней песни "Абба", записанной не до конца. Тем более, что песня была не про любовь.

- Они там про конденсаторы поют, - объяснил Серега, - "Ай конденс, ай конденс...."

- Сначала, - продолжил Серега, - мы сотрем ненужное, а на пустое место запишем себя.

- Клево! - сказал я.

- Приступим, - сказал Серега и пододвинулся вплотную к встроенному микрофону.

Затем он нажал две заветные кнопки и...

- Ш-ш-ш, - мой друг зашипел, как проколотая шина.

- Ты что? - спросил я его шепотом.

Он сделал большие, как у Ихтиандра, глаза. Кстати, если кому-то когда-нибудь понадобится нарисовать страшные глаза, - Серега лучшая натура. Я его глаз всегда очень боялся. И тут только я начал постигать, что затеял мой друг. Конечно, он записывает тишину! Вы же слышали, наверное, звук, издаваемый чистой кассетой? Что на ней записано? Именно! Ничего! Тишина, которая звучит как шипение. Вот его-то Серега и записывал, чтобы потом на эту тишину записать наши голоса и увековечить их. О, бездна премудрости! О, кладезь познания и остроумия тоже! Я всегда считал, что самые удивительные догадки в истории человеческой мысли прежде всего должны быть остроумными! В ту минуту я проникся таким безмерным уважением к моему другу, что не в силах был промолвить и слова, чего ему и надо было. Записав необходимое количество тишины, Серега щелкнул кнопкой и шепотом спросил:

- Ну что, будем записывать?

Этот вопрос застал меня врасплох - уже записывать?! Пребывая врасплохе, я думал: "Если бы не траур, то можно было бы что-то спеть самим, например, "Все могут короли..." или три минуты дико хохотать. Через много лет наши будущие родственники собрались бы вместе. Кто-то из них открыл бы альбом с фотографиями, и сказав: "Мы помним их лица, а вот так они смеялись", включил бы кассету... Нет, не годится. Смеяться нельзя. Траур! Здесь должно быть что - то другое. Надо сказать что-то очень важное, то, что даже через века останется важным и мудрым. Призвать к чему-нибудь? Позвать куда-нибудь? Или, может быть, рассказать анекдот, услышанный сегодня в школе? Про Василия Ивановича с Петькой! Они персонажи более-менее вечные. "В черном-черном лесу было черное-черное дерево. На черном-черном дереве были черные-черные листья. На ветвях черного-черного дерева сидел черный-черный человек. У него были черные-черные руки и черное-черное лицо. Он держался за черный-черный ствол и вдруг как заорет: "Василий Иванович, хорош резину жечь!" И тут мы могли бы дико захохотать". Но хохотать же нельзя - траур! Что же делать?"

- А давай запишем гудение заводов, - предложил Серега.

- Четко! - сказал я. - Давай запишем гудение.

В этом действительно что-то было. Конечно, гудение вышло бы безымянным. Никто бы никогда не понял, почему после песни модной шведской группы вдруг начинается непонятное гудение. Здесь хорошо было бы объяснить, что гудение происходит по случаю траура по генеральному секретарю. Но мы совсем забыли о Серегином папе, он ведь стертую песню про конденсатор мог бы не одобрить. Может ему, как инженеру, она нужна была по работе? Значит следов оставлять нельзя было. Лучше было сохранить полную анонимность.

До двенадцати оставалось всего пять минут. Неожиданно оказалось, что провод магнитофона слишком короткий, пришлось Сереге бежать на кухню и отключать холодильник, чтобы на время можно было попользоваться удлинителем. За минуту до двенадцати мы просунули магнитолу в узкую форточку и сами протиснулись в нее.

Была осень. Погода была теплой, солнышко светило в полнакала. Пахло яблоками из ящика на соседнем балконе и убранной листвой, лежавшей кучей под окном. Под крышей бубнили голуби. По виноградным веткам прыгали, переговариваясь, чижики-пыжики. В песочнице возились малыши-карандаши. Дядя на поводке вел собаку, собака лаяла на дядю. Рядом с ними шли люди и даже не подозревали, что сейчас мы нажмем на кнопку и увековечим торжественное и печальное событие - гудение по генеральному секретарю.

Серега вынул голову из форточки и посмотрел на настенные часы. Два, один... Жми на кнопку! Едва слышно подал голос завод "Мезон", откуда-то издалека, с Промзоны, прилетел еле ощутимый гул. В ущелье между домами он проникал лишь с одной стороны. Серега сделал большие глаза. Я не понял. Он прошептал что-то, тут только я догадался, что он хочет, чтобы я отцепился от магнитофона. Я послушался. Он повернул магнитофон так, чтобы гудение втекало в микрофон беспрепятственно, под прямым углом. Заводы прощались с генеральным секретарем. Стоя на подоконнике, мне было интересно представлять: тут тепло и гудят заводы, люди заняты своими делами, на их лицах незаметно какой-то особой печали, а там, где-то вдалеке, за тридевять земель, в холодной неуютной столице Родины, лежит нарядный генеральный секретарь и с ним прощаются люди, они плачут и сморкаются в платки, и тоже гудят заводы, некоторые, может, даже побольше, чем наш "Мезон".

Гул прекратился неожиданно. Мы слезли с подоконника и поставили магнитолу на место. Позвонила мама Сереги и спросила, что мы делаем. Он посмотрел на меня и сказал, что сидим на диване и разговариваем. Она осталась довольна его ответом. Я думаю, что многим мамам хотелось бы, чтобы их чада вместо того, чтобы лезть в розетку пинцетом или зажигать спички на кухне, просто сели бы на диване и разговаривали, пока родители с работы не придут, и так до шестнадцати лет - пришел из школы - и на диван. Только где взять такой мягкий диван и так много тем для разговоров, особенно, если сидишь сложа руки и ничего не делаешь, чтобы эти темы появились?

Серега, получив инструкции, что можно есть в холодильнике, а что оставить на вечер, положил трубку и набросился на меня. Он называл такие нападения "рандори", потому что ходил уже три месяца на дзю-до и нахватался там разных японских словечек. Я вообще-то думаю, что ему словечки нравились даже больше, чем сама борьба, боролся же он просто, чтобы нагулять аппетит. Честно говоря, я особенно и не сопротивлялся: во-первых, мне всегда было лень драться, а во-вторых, он все равно был сильнее меня. Полежав некоторое время свернутым в бараний рог, я попытался освободиться, но за это Серега применил прием, первая часть его названия была японской - я ее не запомнил, а вторая часть называлась понятным русским словом "горе".

Некоторое время мы катались по полу, потом Серега провел болевой и удушающий одновременно, я застучал по полу всеми свободными конечностями, и мгновенно по трубе снизу застучали в ответ. Внизу жили очень чувствительные соседи, за что я им временами был чувствительно благодарен. Потом опять зазвонил телефон и один мальчик стал напрашиваться в гости, "посмотреть на магнитофон". Мне всегда нравились такие кадры: "хочу посмотреть на магнитофон". В таких случаях всегда хотелось их спросить, и довольно едко: "Что, магнитофон - это телевизор? Кинотеатр - это вам магнитофон? Магнитофон - это вам не фильм про Виджая Кумара, чтобы на него смотреть!"

Думать-то я думал, но ничего не говорил, все-таки магнитофон был не мой, а Серегин, а если уж до конца быть точным, то его папы и мамы. Парню был дан от ворот поворот, правда, повесив трубку, Серега провел мне бросок под названием "ипон-сае-наги", причем настолько неудачно, что через пару минут соседи снизу уже звонили в дверь, чем меня в который раз спасли. После беседы с ними Серега послонялся по балкону, потом вспомнил, что ему надо выбросить мусор, потом... В общем, когда он решил, что нам пора обедать, было уже два часа. Холодильник без удлинителя разморозился и по полу в кухне растеклось небольшое озеро. Некоторое время мы занимались ликвидациями последствий этой досадной промашки. Потом некоторое время разогревали и тушили водой еду. В итоге, покушав, незадолго до прихода папы, мы, наконец, решили прослушать, а что же, собственно говоря, останется нашим потомкам.

Мы приготовились. Серега нажал кнопку и включил самую большую громкость. Что же останется миру после нас? Мир после нас должен был запомнить величайшую скорбь этого дня, грустный прощальный гул заводов. Но вместо него из динамика исходил лишь тихий шелест листьев, шорохи ветра, лай собаки, чириканье воробьев, голубиный бубнеж, детский лепет в песочнице, гулкие шаги прохожих по дороге между домами и наш невнятный шепот.


Содержание номера Архив Главная страница