Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #3(262), 30 января 2001

Шуламит ШАЛИТ (Израиль)

"Ко мне вернулся старый друг..." 1

Памяти поэта Михаила Ландмана

Миша много учился, всю жизнь. Официально же не закончил ни одного вуза. Мы познакомились в Москве, в Переделкино. Там было наше общежитие. "Любите ли Вы Светлова?" - это был его первый вопрос. Он обрушил на нас, первокурсников, лавины стихов. И мы чувствовали себя неловко: нас приняли, а его, самого знающего и умного, и достойного, на очное отделение Литинститута не зачислили... Но на семинары он ходил. Юра Григорьев пишет: "Его благосклонность к моему обожанию длилась недолго". Не скажу, что я Мишу "обожала", мы ведь не читали его стихов, вначале даже побаивалась, он казался тогда таким взрослым, человеком из недосягаемого мира всеведения.

Но очень скоро он влюбится в Ленинке, в библиотеке, в своё рыжее чудо - Ундину и, приезжая к нам в Переделкино, будет часами говорить только о ней. И вдруг станет проще и доступнее. Слушать его я готова была всегда. Но о том же говорят и его давние приятельницы Инна Чайковская, Ася Файбуш и многие другие.

На моё 18-летие приехал из Москвы руководитель нашего семинара поэтического перевода Лев Озеров. Мы с Мишей провожали его на электричку. Иногда Миша оставался ночевать у кого-то из студентов. Всю дорогу обратно он рассказывал о каком-то своём друге, который несколько лет подряд поступал в Литературный институт, не поступил и вот недавно, "совсем перед твоим приездом, - сказал он, - переходя Тверской бульвар возле Арменторга, попал под машину. И ничего не осталось от человека, только одна песенка". Мы шли мимо кладбища, на котором ещё не было тогда могил ни Пастернака, ни Чуковского, и он мне ее напевал:

Девушку эту я знаю давно,
У нас с ней особые счёты.
Девушку эту водил я в кино
Часто после работы.

Шли мы по улице нашей старинной,
А на всех лотках -
Мандарины, мандарины
Продавались на всех лотках.

Мальчик, - сказала однажды она, -
Самый любимый на свете,
Может, сегодня вместо кина...
Купишь мне штуки эти...

Шли мы по улице нашей старинной,
А на всех лотках -
Мандарины, мандарины
Продавались на всех лотках.

Может оттого, что за этой незатейливой песенкой был трагический рассказ, а может потому, что она так легко ложилась на слух, и это "вместо кина", но я мгновенно запомнила ее и стала петь во всех студенческих, а потом и прочих компаниях, а вслед за мною и другие, и даже дети мои её знают.

Впрочем, то же было и с песней "Экспресс времён". Вы знаете ее под названием "Сиреневый туман". Сегодня ее поют все. И есть в Москве даже музыкальная группа с таким названием. (Или телепередача?) Правда, я и мои друзья-сокурсники пели её иначе, то есть как Миша впервые спел, на другой мотив, не так, как исполняют ее сейчас. О, как она вторила стуку наших юных сердец. Знайте же, там, в Москве и на всех ваших окраинах, включая Израиль и США, что песня "Сиреневый туман" написана Михаилом Хаимовичем Ландманом в соавторстве с Михаилом Юрьевичем Ярмушем. (Я выделила это жирным шрифтом, чтобы никакая вдова никакого Матусовского - или Исаковского? - не приписывали этой песни своим мужьям, им хватит их славы! - Ш.Ш.).

Миша Ландман пишет: "Песня эта написана на мотив какого-то танго, звучавшего в конце 40-х годов. Написана в соавторстве с Михаилом Юрьевичем Ярмушем. Песня эта была увезена в Калининградское высшее военно-морское училище нашим другом Владимиром Велутисом, тогдашним его курсантом, и там получила распространение. После мы её услышали уже в изменённом виде, много лет спустя. Написана она в нашем варианте в 1951 году".

Из самиздатовского сборника "Пять девчат о любви поют...", составленного и отредактированного мною (Ш. Ш.) и изданного в пяти (!) экземплярах (машинописных) с иллюстрациями Юры Костельцева в 1961 году (тех. редактор - Марите Глибаускайте):

Экспресс времён пришёл на первую платформу.
Я взял себе билет до станции "Забудь".
Чудесный мой состав бесплотен и бесформен,
Крушенью не бывать, спокоен долгий путь.
Сиреневый туман над нами проплывает.
Над тамбуром горит зелёная звезда.
Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,
Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

Это мы, тогдашние московские студенты, в пору неслыханной, краткой, счастливой "оттепели", встречались, взахлеб читали запрещенных вчера поэтов, влюблялись, расставались, прощались... Электрички, самолёты, поезда...

Напомнит стук колёс всё то, что ты сказала,
Что выцвела любовь, как ситцевый платок,
Что ты устала ждать2 под сводами вокзала,
Где каждый поцелуй - недопитый глоток.
Сиреневый туман над нами проплывает.
Над тамбуром горит зелёная звезда.
Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,
Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

Прошло три года. Мы жили уже не в Переделкино, а в новом 7-этажном общежитии Литинститута на стыке улиц Добролюбова и Руставели. Миша был давно женат на Ундине. Стал законным москвичом. Приходил в гости. Однажды попал на "спевку". В моей комнате находились и Новелла Матвеева, и Юнна Мориц. Мы спели и "Экспресс". "Между прочим, - сказал Миша, - в этой песне дописан ещё куплет, мне кажется, очень современный". Он спел, мы записали. Из сборника:

Пусть шутят надо мной мальчишки в гимнастёрках,
Пусть пьяный гармонист наигрывает в такт.
Им, право, не понять, что скоро будет стёрто3
Лицо моей земли от атомных атак.
Сиреневый туман над нами проплывает.
Над тамбуром горит зелёная звезда.
Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,
Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

Да, спустя целую жизнь всю эту песню целиком, и с третьим куплетом, я обнаруживаю в архиве Ландмана. Как и "Мандарины", впрочем. Это были его стихи, его песни, а не мифического друга, о смерти которого я столько скорбела.

Михаил Ландман и Соня Ундина. Москва, 1962 г.

 

В одном из ранних сборников стихов и прозы Олжас Сулейменов писал, что я, мол, "читала (ему) хорошие стихи, выдавая их за чужие". Вот так и Миша читал нам свои стихи, а некоторые пропевал, выдавая их за чужие. (Хотя в моем случае это были, скорее всего, все-таки стихи чужие.)

В записях Миши я нашла такой любопытный текст: "Один знакомый попрекнул: "Ты же когда-то подавал надежды"."

Мне понравился его ответ: "Я никому не подавал. Ничего. Я жил и продолжаю жить своей жизнью.

Песня, которую мы с Ярмушем написали в юности, искажённая, изменённая до неузнаваемости, сохранилась до сего дня - безымянная. И продолжает кого-то трогать, раз её поют. Время и люди фильтруют всё...

И эта безвестная слава радует больше, чем радовали бы возвеличивающие тебя слова в какой-нибудь многотомной энциклопедии. Есть люди, нуждающиеся в ней, не могущие без неё жить. Я смог и прожил. Конечно, и мне хотелось быть любимым, необходимым, но не для того, чтобы на тебя глазели и щупали руками.

Я отнюдь не осуждаю людей, которым такая поддержка необходима.

Нет! Тысячу раз - нет!

Но для себя с юности усвоил непререкаемую истину, изречённую Пушкиным:

Ты, царь, живи один.
Ты сам свой высший суд".

Уже после его ухода в Москве вышло 3-е издание книги польского писателя Яна Бжехвы "Академия пана Кляксы" в переводе Михаила Ландмана:

"Пан Клякса откашлялся и начал:

За долиной, за рекой, между небом и землёй, на Луну ведёт тропинка, а тропинка - невидимка. С каждым шагом тропка круче, то бежит она по туче, то под радугой-дугой, то по глади голубой. И примерно через месяц всех приводит нас на Месяц. Правый глаз мой там бывал, очень многое видал, и о том, что видел глаз, поведу, друзья, рассказ..."

Он был замечательный переводчик. И не без пользы посещал семинары Светлова, Сельвинского, Озерова, Сусанны Мар, а затем учился в секции Марии Петровых. В её доме встречался, беседовал со многими интересными людьми, даже давал "азы" идиша Анне Ахматовой. Да-да, она, переводя еврейских поэтов, заинтересовалась нашим языком.

В той или иной мере Миша был дружен с Толей Якобсоном, Толей Гелескулом, Иосифом Бродским. Анастасия Цветаева подарила ему автограф Марины Цветаевой. Круг его общения был обширен и разнолик. Писательница Сарра Бабенышева и её дочь - журналистка Инайка Бабенышева; автор одной из первых книг о Цветаевой Вика Швейцер и известный литературовед Юдифь Матвеевна Каган. Он перевёл около 20 книг серьёзной прозы с румынского, чешского, польского - тут и Чобану, и Ребряну, и Славич, и Элиза Ожешко, и Ярослав Ивашкевич. Элегантно перевёл цикл стихотворений Юлиана Тувима. Перевод "Когда я вечерами..." переходит из сборника в сборник. Он стал классическим:

Когда я вечерами бреду по переулку,
Когда в пальто потёртом по улицам шагаю,
Я просто совершаю бесцельную прогулку,
Вот разве что о камни подошвы протираю.
Когда я так шагаю, красивый и весёлый,
В карманы сунув руки по самые запястья,
Раскачиваясь, будто несу я груз тяжёлый,
Во мне бурлит и бродит моё хмельное счастье!

Автопортрет не только Юлиана Тувима, но и самого Миши Ландмана.

В Израиле, чтобы не сидеть сложа руки, не ждать ничьей милости, пошёл работать ... метлой. Придумал множество патентов. Рассказывал о них с живостью и мягкой иронией. Ни на кого не был в претензии. В 1993 году был принят на работу в библиотеку Хайфского университета. Жить среди книг - это было по нему. Купили квартиру. Съездили в Москву. Москва оказалась не то чтобы совсем чужая, но всё же не та, что прежде. Он уже полюбил Хайфу.

Из его записей: "...Жизнь сложная. Но ведь я сам хотел уехать. Я хотел жить в своём государстве. И живу. А уж если не совсем уютно, то в этом моя личная вина. Не тот возраст, не те возможности". Он шутил о себе:

Тот белый свет, что я слепил
Из уз и муз, - меня слепил.

Многое оставлял "на потом", ибо лучшие годы пришлись на "подлые" времена, когда приличнее было молчать. В Израиле пристрастился к чуду - компьютеру. Собирал свои стихи и записи, розданные друзьям. Не все вернулось. Не все вспомнилось. Казалось, впереди еще много времени.

"Он меня любил, - говорит Полина Самойловна, его мама, - и берёг всю жизнь. Вчера я приготовила обед - и суп, и рыбу поджарила, а ведь мне, знаете, 96 лет. И у меня нет сына. Я не могу жить без него. Я не могу смотреть на его фотографию". Всё это она произносит на одном дыхании, без знаков препинания...

И передо мной тот же портрет: шикарная, густая, серо-серебряная шевелюра, он смеётся так открыто, так заразительно, вот сейчас протяжно скажет: "При-вет...". И в голосе такая уверенная, такая искренняя радость, будто встреча готова была сорваться, а она - состоялась. Вечное благодарение Мигу радости...

Она говорила, а я её не утешала. Внучка Анечка часто в больнице - ребёнок болен, вот и Лёня туда отправился. Соня-Ундина с рукой в гипсе, помочь не может, поэтому поехала на море, там, через шоссе - кладбище. Там - Миша. Ундину рано утром можно встретить на хайфском берегу Средиземного моря. Даже зимой, в декабре-январе-феврале. Море всегда было для них удовольствием, живой радостью и утешением, и спасением. А сейчас Миша не рядом, но близко. Она входит в воду и плавает, и плавает. О чём она там думает - одна в море? Одна в мире? Разве дано кому-нибудь знать тайны Ундин?

Он посвятил ей не одно стихотворение. Начало одного все мы знали наизусть: "Беатриче! Беатриче! Стал я робок и лиричен..." А вот другое, его "Гимн" Ундине:

Я пишу о моей жене,
Не инфанте и не княжне.
Инфантильной, немного хрупкой,
Рыжекудрой, слегка смешной,
Занятой в жизни игрой некрупной,
Ставшей из жалости мне женой.

Я пишу о моей супруге,
Друге в несчастье и в счастье друге.
Ею как жемчугом дорожа,
Ласковой голосом и руками,
Не украсившей мой лоб рогами,
Девушке в гневе нежней ужа.

Я пишу о моей любимой,
Женщине, ни с кем не сравнимой,
Шьющей и штопающей мою
Жизнь, изрешеченную долгами.
Перед судьбою и перед вами,
Чьей судьбой себя сознаю.

Он ушел, сильный, высокий, красивый, любимый родными и многочисленными друзьями буквально на всех континентах.


1 Окончание. Начало см. "Вестник" ╧2, 2001 г.

2 Так в нашем сборнике, так мы пели. В оригинале, у М.Ландмана: "Что ты устала жить"

3 В оригинале у М. Ландмана: "Им правды не узнать. И скоро будет стерто┘"

Содержание номера Архив Главная страница