Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №2(261), 16 января 2001

Юрий Бердан (Алабама)

ПОГОВОРИМ О СТРАННОСТЯХ ЛЮБВИ

Рассказ в трех эпизодах

Понимание этого факта пришло неожиданно и без видимого повода... И в самый неподходящий момент, когда и без того было тошно. "Так, маленькая проверочка для сорокалетних", - видимо, ухмыльнулось в тот момент мое ехидное подсознание.

А понял я вот что: меня никогда не любили женщины. Хотя я мужчина вполне средних, а, возможно, и чуть повыше, кондиций. Сам я влюблялся, и не единожды: была у меня первая школьная любовь, была вторая, студенческая, была последняя - заключительная? Не знаю. Наверное - к жене. Были проникновенные слова, надрывные объяснения, ритуальные женские истерики... Которые часто принимают за проявление любви. Всякое было... Но никто никогда меня не любил. Не маялся мной, не изнывал...

В Наташу я втрескался в двадцать, когда учился на третьем курсе. Мы встречались почти полгода. Это событие пропахало глубокой болезненной раной-бороздой мою молодость. Если сейчас говорят, что парень с девушкой "встречаются", да ещё в течение нескольких месяцев, то для любого подоплёка их отношений абсолютно однозначна в девяносто девяти случаев из ста. У нас было иначе. Тот самый оставшийся один случай из ста.

Моя любовь была возвышенной и рыцарской. Для меня было кощунством даже подумать о постельных отношениях с ней. Потом она меня отшила, стала девушкой другого, что для меня было тяжелейшим стрессом, и я долго отходил, до той, пожалуй, поры, пока не познакомился со своей будущей женой. Мы снова увиделись лет через десять. Встретились случайно на детском кукольном спектакле, куда привели своих детей. Оставили их в полупустом зальчике, сунув им пачку пряников и кулёк фруктов, а сами протрепались этот час в фойе. Вспомнили о том о сём, об общих знакомых, кто куда уехал, кто женился, кто развёлся, но самое главное, приведшее меня в самоуничижительный шок, состояло в том, что она, Наташа, Наточка, моё сладостное помешательство, моя яростная, моя мучительная любовь, из-за которой я, после разрыва, чуть не свихнулся, едва не бросил институт, напрочь забыла мою тогдашнюю роль и статус.

Я остался у неё в памяти одним из приятелей студенческой поры, рядовым членом тёплой компашки. Не более. Как я понял тогда из её приятельски откровенного рассказа, одновременно со мной "встречалась" она с кем-то ещё, но только по-настоящему, с положенными при этом страстями: пылкими встречами и расставаниями, безумными ночами и даже, чего уж тут скрывать - дело давнее, не обошлось без аборта... А я, получается, был заполнителем пауз. Она не забыла мою роль и статус, нет, она их просто иначе представляла, чем я. Это для меня, двадцатилетнего несмышлёныша, наши поцелуи, наши "я тебя люблю", проходки в обнимочку по парковым аллеям - были знаками особых отношений, а для неё - обычность молодой жизни. Нормальные, ни к чему не обязывающие отношения со знакомыми парнями. После нашей последней встречи с Наташей я с внутренней сардонической усмешкой произвёл в голове невольное простое действие: вычел из немногих ярких событий моей молодости ту воображённую краткую влюблённость блондинки Наташи в свою замечательную персону.

* * *

С женой всё было по накатанному, как принято среди большинства добропорядочных отпрысков большинства добропорядочных семей: встретились, полюбили, поженились, произвели потомство. Я тогда уже работал в архитектурной мастерской, считался работящим и способным молодым специалистом, и мне светила вряд ли блестящая, но неплохая, вполне нормальная ступенчатая карьера: через год-другой - старший группы, потом зав. сектором, и ещё через пяток лет - главный инженер или руководитель проекта. А в более далекой перспективе, поближе к пятидесяти, - начальник отдела. Что, в конце концов, и происходило - ступенька за ступенькой.

Света была моя ровесница. Как и я, она только окончила институт и по своим "техническим характеристикам" - внешности, образованию, происхождению и, выражаясь по-советски, моральному облику - вполне соответствовала представлению о девушке, которую я полюблю и на которой женюсь. У нас всё случилось почти так же, как и в моём служебном варианте, - ступенька за ступенькой: пристойное ухаживание, объяснение в любви, представление родителям, предложение и, в завершение брачной прелюдии, - средняя по пышности ресторанная свадьба человек на семьдесят. Ну, а потом очередные ступеньки: головокружительный медовый месяц у тёплого моря, радостное для нас и родственников рождение ребёнка, получение квартиры, покупка автомобиля... Я всегда считал, нет, не считал - не задумывался об этом: поскольку было оно для меня аксиомой, непреложностью, что жена как бы зеркально испытывает по отношению ко мне точно те же чувства, что и я к ней. Ну, хотя бы, как минимум на начальных этапах - добрачном и послебрачном.

Через пару лет я случайно узнал о некоторых моментах её лирического прошлого. Узнал, помогая переезжать на новую квартиру её давней, со школьных ещё лет, подруге, и перенося в машину всяческое мелкое и средних габаритов барахло. Мне попался в руки пакет с пачками старых писем. Увидев на верхнем конверте обратный адрес с девичьей фамилией жены, я умыкнул его, а потом прочитал. Речь в письме, отправленном на курорт, где тогда подруга проводила отпуск с мужем, шла о финале бурного романа ещё не моей невесты, ещё не моей жены, но уже моей любимой девушки с неким Лёкой - ничего себе имя, вполне походящее для пуделя! Она откровенничала, что две недели назад познакомилась с неплохим парнем, архитектором, положительным и серьезным, видно, что она ему очень нравится, дело, вероятно, закончится свадьбой, и ну его к чёрту - этого мучителя Лёку, она ему уже сказала, а он только рассмеялся. Она, во что бы то ни стало, выбросит его из головы, окончательно забудет, она твёрдо решила избавиться от этой болезни, от этого наваждения... Безобидное, в общем-то, письмо. Встретила меня, полюбила и порвала с прежним ухажёром. Всё естественно, всё нормально: девушка она симпатичная, странно было бы, если бы до меня, до двадцати трёх, ничего у ней никогда ни с кем не было. Конечно, меня слегка покоробило: вот, оказывается, на каких плывунах воздвигнут был мой банальный брак, вот какие неведомые мне страсти-мордасти вскипали под его типовым фундаментом! Но я промолчал: что было до меня - сплыло. Я никогда не спрашивал её о прошлом. Она, ещё в невестах, порывалась рассказать мне о давней безумной любви, как понимаю, в объяснение своей недевственности, но я комкал её излияния и прекращал разговор.

Некоторое время спустя, я вычислил Лёку: это был Лёнечка, никчёмная и, в определённом смысле, типичная личность, из тех, кто прикрывает бездарность и лень, неспособность к нормальной каждодневной работе и элементарной ответственности игрой в богемность и показушным нигилизмом. Он ошивался вокруг андеграунда: возле рокеров, молодых фрондирующих художников и графоманов-концептуалистов, в основном, выпивал с ними и потягивал травку.

Извечный вопрос: почему тянет хороших, неглупых девушек из порядочных семей вот к таким? Здравый смысл в подобных делах ни при чём, к нему взывать глупо, а вот где инстинкт, заставляющий женскую особь искать, сиречь влюбляться, в здорового душой и телом производителя будущего потомства? Почему тают они от расхлябанной манерности и многозначительной пустоты, почему природным нутром не раскусывают фальшь и дешёвку? Как правило, приходится потом горько каяться и дорого платить. Наверное, потому, что природа наделила женщин тягой к необычности, к таланту. Человеческое потомство, полученное от таланта, пусть и хилого, нужней и важней природе, чем произведённое крепким, но рядовым экземпляром. А способность отличить подделку, мимикрию от незаурядности она женщине не дала. А если и дала, то не всем. Единицам.

Через некоторое время Лёнечка, или Лёка по-жениному, спился окончательно. Как-то, проезжая на машине по переулку, я увидел его - грязного, растрёпанного, бессмысленно держащегося за фонарный столб, и подумал злорадно: я не такой... Я никогда не буду стоять на улице в непотребном виде и держаться за фонарь, чтоб не свалиться в осеннюю грязь. Однажды ненароком я услышал из ванны, где в тот момент плескался, как тёща придушенным голосом, чтоб не донеслось до меня, торжествующе говорила жене: "Ну, что? Надо слушать родителей? Теперь убедилась, кто был прав? Что бы теперь было, если бы ты осталась с этим подонком?!"

Для меня окончательно стало очевидным, как факт рождения и непреложность смерти: меня выбрали, вопреки чувству, как более надёжный и устойчивый вариант. И, безусловно, под родительским нажимом.

Когда я, ещё живя в Москве, уезжал в командировку, дня через три жена говорила мне по телефону: как я тебя жду - ну, совсем замучилась с Иркой! Или: как я тебя жду, возвращайся скорей - столько дел накопилось, совсем зашилась без тебя. Однажды я застрял почти на два месяца в Ташкенте, где занимался авторским надзором за строительством помпезного концертного зала, интерьер которого проектировала наша мастерская. Когда через час после моего возвращения мы, обмякшие в результате бурной встречи, лежали на брошенном на пол одеяле, она проворковала: "Ох, если бы ты знал, милый-желанный, как я тебя ждала последние две недели! Как соскучилась! Еле дождалась. Нет, больше я тебя на такой срок не отпущу!" От таких пышущих жаром слов я совсем было растаял, чуть не растёкся патокой по паркету, но она тут же добавила: "Я ведь молодая женщина, мне без мужчины иногда невтерпёж..." Не - "без тебя невтерпёж", или пусть грубее, что-нибудь вроде - "без того, чтобы переспать с тобой", а так и сказала, гусыня: "без мужчины" Любого. Я тогда, там же, на одеяле, придрался к какому-то пустяку, что-то резкое выпалил, мы поругались, а она так и не поняла, что стало поводом. А, собственно, чего было злиться, я что - сам не такой? Когда у меня появлялось желание, на нём разве стоял штамп - "Светлана"? С домашним адресом и телефоном? Но у меня хоть ума хватало смолчать или соврать.

* * *

Моя первая мальчишеская возвышенная любовь закончилась гнусно и в несколько секунд, и тошнотворный осадок от неё долго из меня не вымывался. И классическую музыку я несколько лет терпеть не мог.

В нашем дворе на Сретенке, образованном несколькими семиэтажками послевоенной застройки, весенними и летними вечерами, а иногда и днём, после занятий, собиралась молодёжь. Старшеклассники, в основном, но и кое-кто из студентов первых-вторых курсов. На опустевшей к сумеркам детской площадке, представлявшей собой что-то вроде скверика с кустами сирени и несколькими каштанами, расположившись на скамейках, бортиках песочницы и качелях, мы трепались, пели под гитару, травили анекдоты; ребята выпендривались перед девочками, те играли в свои игры начинающих женщин - всё как обычно. По своей сути то же, что и здесь, в рыбачьей деревне у костра на берегу. Затевались там и флирты, и серьёзные отношения. Но продолжение их было за пределами двора. А внутри него была компания. Не пили, не матерились. Не потому, что, как иногда говорят, - вот в наше время!.. Просто такая публика жила в наших домах, а соответственно такие были и мы, её поросль.

Вообще-то, во дворе собиралась не только молодёжь: люди постарше тоже выходили, сидели под деревьями, вели разговоры, дышали свежим воздухом. Судачили бабушки на скамеечках, рубились в домино и проводили дворовые шахматно-шашечные турниры пенсионеры. Было людно. Конечно, нельзя говорить о сплошной ванильной идиллии: не обходилось в нашем дворе, как и во всех других, без непременных атрибутов российского жилищного пейзажа - пьяниц, бузотёров, хулиганья и просто быдла. Нашего, дворового, и пришлого.

Если ты живёшь в американском городе, в более менее приличном спальном районе, то лишён удовольствия наблюдать сценки распития бутылки дешёвого пойла на троих или на сколько угодно в междомовых пространствах, в подъездах или на лавочках аккуратненьких сквериков перед домами, редко станешь свидетелем семейного скандала или хмельной драки, не услышишь визга чьей-то избиваемой супруги. Но зато не соберёшься, если не считать мест, подобных Брайтон-бич, приятственной компанией, чтобы почесать языки, перемыть косточки соседям и знакомым, постучать костяшками домино. Только ритуальное - хай, хау ар ю дуинг, гуд вэзэр, не правда ли? Что лучше, что хуже - дело вкуса и привычек.

Лет приблизительно через десять, сразу после женитьбы, я переехал в другой район, на Рублёвское шоссе, но частенько заезжал в дом моего детства и юности: там оставались жить родители. Наш двор стал другим. Никто не собирался, никого по вечерам не было видно. Не только группок подростков и молодёжи, не только бабуль на скамеечках и доминошных пенсионеров, но и алкашей. Половину двора застроили металлическими гаражами, а на сохранившейся детской площадке ребятишек было очень мало - три-четыре, а не десятки, как раньше. Куда они подевались? Рожать перестали? К вечеру их уводили молодые мамаши или бабушки, и все пустело. У меня это вызывало ностальгию, ноющую грусть по ушедшему, ощущение развала, запустения и медленного умирания. Тогда такое ощущение было у меня от всей Москвы. И не только у меня... Теперь я знаю: оно, унылое предынсультное впечатление, было тем последним, что неосознанно, подспудно, в процессе душевных метаний и колебаний, подогрело и укрепило моё хрупкое решение эмигрировать.

А тогда, в годы моего отрочества, всё было по-другому. Шпингалетов-младшеклассников отгоняли, а нас, нескольких девчонок и мальчишек переходного тринадцати-четырнадцатилетнего возраста, допускали на дворовые тусовки на правах наблюдателей, а иногда полуучастников. Но гнал меня по вечерам в наш двор не стадный интерес, не подростковые инстинкты, а совершенно другое - там бывала Элла. К событию, которое я сейчас описываю, ей было восемнадцать, и училась она в консерватории, перешла на второй курс. Одно окно их квартиры было прямо напротив наших окон, их разделял только проезд между домами, и я иногда часами, не отрываясь, слушал её игру на пианино, а днём, когда плотные шторы на окнах не были задвинуты, мог различить сквозь гардины её передвигающийся по комнате силуэт. Она деликатно и даже с некоторой нежностью относилась к моему плохо скрытому обожанию, - возможно, ей это немножко льстило, возможно, понимала природу моего чувства, как я понимал то, что происходило с Марией. Она могла сесть рядом и положить руку на моё плечо, могла с ласковой шутливостью взъерошить мне волосы, и в эти моменты, легко догадаться, меня распирало беспредельное щенячье счастье.

Однажды, было это августовским днём во время летних каникул, дня за два до начала моих занятий в школе, в седьмом, кажется, классе. Накануне я вернулся из пионерского лагеря, где был в последний раз в своей жизни: со следующего года я уже не подходил для поездок туда по возрасту - мне стукнуло четырнадцать. Мы, несколько ребят, сидели во дворе на тенистой скамейке. Элла была тоже и делились летними впечатлениями. Во дворе появился мой старший брат со своим дружком Гоги Жвания, - оба курсанты Подольского бронетанкового училища. Они были в увольнительной, а возможно, что случалось не так уж редко, в самоволке. Два красавчика в пижонски подогнанной военной форме - надо было это увидеть! Брат позвал меня: я ему нужен был по какой-то надобности, а Гоги, увидев Эллу, уходить со двора не захотел, сел рядом с ней и стал шумно знакомиться. Мы с братом ушли. Через некоторое время со двора исчезли и Гоги с Эллой. "Куда он подевался?" - недоумевал брат: они планировали на вечер какое-то мероприятие.

Через несколько часов мне стало ясно, куда он подевался. Случайно взглянув окно, я увидел картинку, за историю человечества угробившую не одну жизнь и разорвавшее не одно влюблённое сердце, оказавшееся невпопад в ненужном месте. Скомкав гардину, сдвинув её на край окна, на подоконнике напротив елозились Гоги и Элла. Они целовались. Ну, да ладно бы только это - Гогина рука беспрепятственно шарила по всем священным закоулкам Эллиного тела. Кофточка была распахнута, видны были обнажённые груди, Гоша и их усердно обрабатывал. Я был достаточно начитанный мальчик и прекрасно знал, что любая любовь всегда кончается этим! Поэтому сам по себе отвлечённый факт откровенных человеческих страстей меня не мог ни обескуражить, ни даже смутить. Мог только при непосредственном лицезрении вызвать, как и у большинства подростков, ревность, любопытство и возбуждение. Но!.. Всего через три-четыре часа после знакомства!!! Это было хамское попрание самых светлых чувств и убеждений! Это был плевок на святость любви, и даже не моей, нет! А выпестованной и выстраданной передовым человечеством за долгие века! Это было надругательством над Данте и Петраркой, Шекспиром и Гарсия Лоркой, Пушкиным и Тютчевым, Блоком и Пастернаком, над их, и моим тоже, а в общем, над нашим с ними трепетным отношением к женщине, к любви, к нравственности! Если на это способна Элла, значит все они, без исключения, суки!!!

В один миг моя первая неземная любовь, моё прекрасное чувство стало загробно уродливым, скорчилось и издохло, наподобие того, как в кино ужасов к нежным одухотворённым красавицам в несколько секунд возвращается их натуральное обличие, и они снова превращаются в тлетворных зомби. А ещё через полчаса в нашу квартиру влетел Гоги и с гордой радостью заорал, не обращая на меня никакого внимания: "Жека, а я Элку трахнул!" И этим были брошены последние комья грязи и дерьма на могилу моей первой, моей чистой, моей необыкновенной любви. Мало отличимой от всех других, которые случаются с людьми в их четырнадцать лет.

Содержание номера Архив Главная страница