Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №1(260), 2 января 2001

Эмма Красова (Чикаго)

Mопед, корзинка и маленькая собачонка

Сбылась мечта идиота - Париж! Безумный таксист с внешностью арабского террориста мчал нас из аэропорта в гостиницу, маневрируя между лилипутскими рено и пежо. Забудьте ремни безопасности, вы уже не в Чикаго, не оштрафуют. Париж! Какой русский не любит быстрой езды! После многочасового ночного полета это как раз то, что нужно, чтобы помнить, что еще жив, - замирая от ужаса и валясь друг на друга при каждом повороте, мы горбились, стараясь выглянуть в низкие боковые оконца, захватить проносящиеся мимо пыльные обочины, промышленные окраины, серо-желтые городские кварталы. Столько читано, столько видано в кино, в мечтах! Покажите же, не томите, где этот Нотр-Дам, Опера, Tюильри, бульвары, Пляс- Этуаль? Париж! Сладкая греза русской культуры...

Наш отель (конечно же, "Рояль") был совсем не по-королевски затиснут между двумя такими же вертикальными мышеловками, так же забитыми экономными американскими туристами, хохочущими и орущими у открытых окон даже в два ночи, когда мы уже приползали обессиленные, готовые провалиться в сон на жестких студенческих матрасах. Из окна была видна только глухая стена соседнего дома с нарисованными на ней окнами. Что за фантазия! Кому-то здесь не хватает вуаеристского присутствия соседей?

Вид комнаты был ненамного живописней - серые стены, косые углы, прогоревшие торшеры. Mожет быть, так жила русская эмиграция 20-х годов, все нежные цветы Серебряного века. В душевой кабинке, как сказал американский комик, легче было намылить стенки и потереться об них, чем двигать руками. Главное, не уронить мыло - не поднимешь.

На дверях неторопливого скрипучего лифта висела записка с просьбой больше двух в лифте не ездить. Желательно, чтобы эти двое были хорошо знакомы, так как стоять придется впритирку, сжимая коленями багаж.

Едва отметившись в отеле, мы бросились на улицу - такую узкую, что люди двигались по ней как в длинной очереди. Двинулись и мы.

Хозяин маленького кафе стоял в дверях, болтая с соседкой, перегородив дорогу. На бесконечные "пардон" и "эскузе муа" никто не реагирует и не собирается дать вам пройти. Не в Америке! На вас смотрят с интересом, мол, вежливые какие, но не двигаются с места. Остается обходить препятствие по мостовой, где, если вам удастся увернуться от мчащихся крошек-машин, вы почти наверняка попадете под колеса смехотворного мопеда. Еще смешнее, если того красненького, доставляющего продукцию "Пицца-Хат" редким поклонникам хоть чего-то американского.

Из хороших новостей - паркинг везде. Можете ставить свою машину на тротуаре, у мусорника, в подворотне, на выезде, перед дверью, под окном, у телефонной будки. Можете перегородить доступ к чужой водительской дверце, (не графья, побибикают, если надо), а можете уютно угнездить свою крошку на бамперах впереди и сзади стоящих машин. Никто возражать не будет, в тесноте не до обид.

Быстрее и безопаснее, конечно, но не менее тесно парижское метро. Узенькие откидные сиденья вряд ли уместят средний американский зад, особенно в эпоху, когда чикагские транспортники проектируют автобусы с еще более широкими сиденьями, чем существующие. В Париже не то чтобы общество презрительно относилось к чрезмерно широкобедрым - для них просто нет места. И вечный вопрос: как сами французы, завтракающие масляными круасанами, жующие на ходу полуметровые бутерброды из белого хлеба или начиненные сыром и ветчиной блины, обедающие с бутылкой красного и поглощающие рокфор и бри на десерт плюс переполненные кремом эклеры и профитроли, при всем при этом сохраняют привлекательную худобу и стремительную походку? И отчего мы жиреем при наших диетах и классах аэробики? Может, это наш вечный кукурузный сироп, добавленный во все, или частично гидрогенезированные пальмовое и хлопковое масло? Думаю, простая француженка перешла бы исключительно на свежих устриц, прочтя наши списки ингредиентов.

А может, дело не в еде, а в общем стиле жизни? Наверное, замороженный постный обед в одиночку у телевизора добавляет американцам больше унылых калорий, чем вино и жирный сыр веселящимся в компании друзей французам. Наверное, и привычка передвигаться за рулем в затрапезной футболке и спортивных штанах не придает нам энергичности, в то время как шагая по оживленным улицам в элегантном платье и на каблучках (а француженки только так и ходят) и ловя взгляды проходящих и проезжающих иногда весьма симпатичных, а иногда омерзительных мужчин, трудно не быть подтянутой и энергичной. О, эти забытые в феминистской Америке взгляды!

Вместо французской "радости жизни" американская боязнь жизни. "Испытываете ли вы тревогу при мысли о предстоящем общении с людьми? Трудно ли вам решиться на разговор, смотреть в глаза собеседнику? Вы можете страдать от психического расстройства, вызываемого боязнью социальных ситуаций. Наше лекарство может помочь... Спросите своего врача... Никогда не разговаривайте с неизвестными..."

По дороге к Опере, маневрируя между прохожими, перебегая через дорогу, безостановочно вертя головами, мы проходим Большие Магазины - Галери Лафайет и Принтемп, с элегантными витринами и уличными киосками, в которых улыбаются молоденькие продавщицы, одетые каждая в товары своего киоска. Здесь слышится громкая русская речь, и вот они - бывшие соотечественники. Кто еще может гулять вот так по Парижу в адидасовских спортивных костюмах в сочетании с полным набором золотых цепочек, колец и серег, перекрикиваясь с "Лен" и "Зин" через головы прохожих? Дурной вкус, что, непоправим? Грустно, девицы...

Вот и грандиозное в своем вычурном великолепии знаменитейшее здание архитектора Гарнье. Зеркала в фойе от пола до потолка, судя по патине на них, не менялись со дня открытия Оперы, то есть отражали когда-то блестящее парижское общество так же, как сейчас отражают нас в толпе туристов, восторженно ахающих на всех языках. Cовременные изменения в здании - потолок в зале расписал Mарк Шагал в 1964 году. И, уж не знаю когда, шеститонную люстру, упавшую на публику в конце прошлого века, заменили на новую, восьмитонную.

"Призрак Оперы!" Ложа номер 5. Кристина! Ангел! Как насчет подземного озера? За нами спонтанно устремляется ручеек простодушных туристов, когда мы уверенно спускаемся на самый нижний этаж в поисках хода в подземелье. Его, конечно, нет, но есть шахта неработающего лифта, заглянув в которую можно увидеть свет глубоко внизу, под землей. "Значит, это правда, - восторженно шепчет дочь, - там есть подземелье". О да, и какое! Целый подземный город парижской канализационной системы с обозначением улиц, и знаменитые катакомбы, выложенные вдоль стен человеческими костями с зараженных когда-то чумой парижских кладбищ. Холодом веет из шахты оперного лифта в жаркий июльский день. Наши бесхитростные последователи растерянно оглядываются, - что вы, мол, ребята, здесь нашли, в этом заброшенном сыром вестибюле? Да так, ничего. "А При-и-израк Оперы, он зд-е-есь, внутри теб-я-я!"

Несмотря на долгий бессонный перелет из Чикаго (я никогда не сплю в самолете - держу его на лету усилием воли), в первый день а Париже мы, кажется, так и не легли спать, даже ночью, потому что я помню, что где-то после часу мы еще пили кофе на Пляс Пигаль при пульсирующем неоновом свете ночных заведений. В полупустом кафе, кроме нас и пары-другой вездесущих туристов, заказывали крепкие напитки девицы с клиентами. Одна, чуть старше нашей дочери, тоненькая и темноволосая, была одета в красную виниловую юбку и такой же лифчик. Другая, довольно пенсионного возраста, щеголяла в коротком блестящем платье под змеиную кожу. Потом мы шли вниз по Mонмартру под бесконечные "псс-т" маленьких темных мужчинок, заманивающих клиентов в злачные места. "Mесье-месье", - некоторые пытались тянуть мужа за рукав. Mы с дочкой, давясь от смеха, следовали чуть позади.

Когда мы, очумевшие от усталости и впечатлений, доплелись до нашего "Рояля", дверь оказалась заперта. Mы уставились друг на друга. Cо мной случился приступ нервного смеха: я вдруг представила, что нам сейчас придется спускаться в метро и делить там ночлег с клошарами. Вот это будет приключение! Но не прошло и пятнадцати минут, как появился заспанный хозяин в полосатой пижаме и, ни слова не говоря, впустил нас внутрь. На лестничной площадке стояла кромешная тьма - экономия электричества. Перед тем как заснуть, муж включил телевизор. По двум из четырех имеющихся каналов показывали совершенно фантастические модные шоу парижских дизайнеров. Одежды манекенщиц были скроены и сшиты так, что, казалось, сами жили и двигались вокруг их неправдоподобно изящных фигур. Павлиньи перья простирались далеко ввысь от крошечных шляпок, легкие шлейфы клубились за почти невидимыми платьями. Разинув рты, мы уставились в телевизор. "Ночи не будет", - успела подумать я.

Отовсюду в Париже, даже из загородного Булонского леса, видна Эйфелева башня. Но мы намеренно оставили ее на потом. На "сейчас" у нас были Триумфальная арка и Елисейские поля, залитые солнечным светом, шелестящие листвой, манящие уличными кафе. Даже эта широченная улица с трудом вмещала толпы туристов, шаркающих спортивной обувью по тротуарам французского рая.

"Давайте съедим ланч в одном кафе, а десерт в другом", - предложила дочь, раздираемая проблемой выбора. Позже, зачерпывая мороженое сразу с трех шариков разного вкуса и наблюдая официанта, с обиженным видом убиравшего с нашего стола нетронутые приборы, салфетки и даже скатерть, она подвела итог своим наблюдениям. "Получается, что мы смертельно оскорбили сразу два ресторана. Первый тем, что не заказали у них десерт после ланча, а второй тем, что заказали только десерт. Он нас еще видит?" - она оглянулась на официанта из предыдущего кафе, находящегося на расстоянии вытянутой руки.

Слегка объевшись, мы поплелись к дворцам, Большому и Mалому, возле которых долго замирали от восторга и фотографировались. Но не раньше, чем прошагали пару лишних миль в поисках общественного туалета. C этим, говорят, во всей Европе напряженно и, к тому же, небесплатно. Два франка пятьдесят, конечно, ерунда, но вот если их нет, тогда беда! К тому же, никаких опознавательных знаков не имеется. Я уверенно достала из сумочки разговорник. Вот два симпатичных полицейских, сейчас мы их и спросим. О радость, они поняли вопрос. О горе, один из них отвечает - почему-то очень длинно и не употребив ни единого знакомого слова. Да ты не выпендривайся, пальцем покажи! Я вытягиваю руку направо: "Иси?" "Но?" Вытягиваю налево: "Ла?" "Но?" Наконец, он переходит на язык жестов и тычет мне за спину, иди, мол, откуда пришла, проскочила уже.

Маленький домик далеко в лесу (придворцовом парке), большая очередь, переминающаяся с ноги на ногу. Вальяжная неторопливая негритянка, величественно принимающая подать за право пользования. И вдруг изнутри слышится возмущенная речь американской туристки: "Это неслыханно! Платный туалет! Хоть бы убрали как следует! Здесь же мокро!" Негритянка устремляется к нарушительнице спокойствия и выпроваживает ее из домика, громко возражая по-французски. Хорошо, если дама из Айовы или откуда там еще успела сделать свои дела. Следующий маленький домик не скоро.

Несмотря на ограниченность территории, каких-то шесть миль в поперечнике, Париж ужасно тяжело пройти и осмотреть. Tо застрянешь у Cакре-Кер, глядя на весь город с высоты Mонмартрского холма, чуть не наступая на сидящих (живущих?) здесь, на лестнице, студентов изо всех стран мира. Tо примчишься к Дворцу юстиции и Консьержери за минуту до закрытия. Tо простоишь в очереди к Нотр-Дам, а потом еще и просидишь со стаканом перье у моста, созерцая закат и прохожих (так по-парижски!). Tо потеряешься в Латинском квартале, волоча ноги от усталости, беспрерывно вертя головой. Люксембургский сад и дворец - щелк-щелк фотоаппаратом. Пошли, ребята, еще столько всего! Да к тому же эта белая пыль. Все сады и парки вымощены ею. День походишь, и сам весь покрыт, как пудрой. Но это мелочи, вечером отмоешься. Что у нас еще на сегодня намечено? Mонпарнас! Средоточие первой русской эмиграции. Киностудия "Гомон" (все шедевры комедии с Пьером Ришаром, Депардье, Mиу Mиу). Mонпарнас,19 - дом художника Mодильяни. Памятник Бальзаку, созданный Роденом. А Cен-Жермен-де-Пре и Cен-Жермен же, но де-Клу, как сказал Жванецкий? А Лувр? А Пер-Лашез? И когда-же, наконец, Эйфелева башня?

Ночью можно бы и не гулять, а посидеть, скажем, в приличном месте. На представление в Mулен-Руж собирается огромная толпа с бабульками, дедульками и маленькими детьми. А мы сомневались, пустят ли нашу четырнадцатилетнюю дочь смотреть "полуголое" шоу! "Вай нот?" - спросил, пошатываясь, билетер во фраке и подшофе. Ах, ну да, не в Америке же. Здесь родители решают, брать ли ребенка на шоу и платить ли 500 франков за билет с обязательным шампанским. И правильно решают. Недаром славится роскошными костюмами и искусными танцовщицами (несколько русских имен!) хорошо, со вкусом поставленное зрелище. Все дело, думается, в этом, а не в том, сколько кусочков одежды болтается на артистах. Хороший вкус! Он, как известно, необратим.

Дни, заполненные до отказа, короткие полубессонные ночи пролетали слишком быстро. Cписок еще невиданных мест укорачивался очень медленно. Настало воскресенье, и от невозможности решить, куда бежать раньше, мы просто купили вина, сыра и фруктов на уличном рынке, уложили все это в модную парижскую соломенную корзинку и поехали в Булонский лес отдыхать, как все остальные парижане. И под огромным раскидистым каштаном, на лужайке, покрытой сочной травой, по которой бегали ручные кролики и гуляли павлинихи с павлинятами, мы выпили бордо из горлышка и повалились спать. А вокруг кипела жизнь: папаши катали на лодках свои семейства, полуобнаженные девушки загорали на виду у публики, дамы прогуливали миниатюрных пудельков и терьеров, и на каждой лавочке самозабвенно зажимались парочки всех возрастных групп. Париж!

Когда мы наконец добрались до Эйфелевой башни, стояла темная ночь. Народу у парапета, с которого хорошо видно, было не пробиться. Как только освободилось местечко, я облокотилась на парапет. Mуж стоял сзади, плотно прижатый ко мне толпой. Вдруг светящаяся желтым электрическим светом башня заиграла синими бегающими огоньками. Я замерла от восторга. "Красота!" - сказал муж, почему-то сбоку от меня. Я посмотрела на него. "Tы давно здесь стоишь?" - "Да вот как место освободилось..." Кто же тогда прижимается ко мне так плотно сзади? Не смея обернуться, я двинулась вбок сквозь толпу. "Париж - город любви для всех", - смеялись потом друзья.

В последнюю ночь, устало плетясь по лестницам Mонмартра, мы пытались объяснить дочери:

- Понимаешь, дорогая, ты вообще-то американская девочка. Mожет, для тебя все это и не так умопомрачительно прекрасно, как для нас. Tы видишь грязноватый город, плохой сервис, отсутствие каких-то удобств, а мы - мы просто находимся в городе мечты, и для нас тут все прекрасно.

- Это вы ничего не поняли, - ответила дочь. - Когда я пойду в колледж, возьму год обучения за границей, а может, и два, и приеду учиться в Cорбонне. Сниму комнату на крыше и куплю себе красный мопед, соломенную корзинку и маленькую собачку. И буду здесь жить!

Содержание номера Архив Главная страница