Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #1(260), 2 января 2001

Семён Резник (Вашингтон)

УБИЙСТВО ЮЩИНСКОГО И ДЕЛО БЕЙЛИСА

ЗАЩИТНИКИ И ЭКСПЕРТЫ ЗАЩИТЫ

Таковы были условия, при которых пять защитников Бейлиса вели борьбу за спасение невинного человека, а вместе с ним - всех евреев России.

Как уже упоминалось, группу защитников возглавлял член Государственной думы В.А.Маклаков. Его товарищами по защите были присяжные поверенные Н.П.Карабчевский, О.О.Грузенберг, А.С.Зарудный, Д.Н.Григорович-Барский.

Наиболее опытным из них был Николай Петрович Карабчевский, выдающийся адвокат, пользовавшийся заслуженной славой еще в 80-е и 90-е годы прошлого века. Вместе с Короленко он защищал в 1895 году группу вотяков (удмуртов), которых обвиняли в аналогичном преступлении.

Не менее известен был О.О.Грузенберг - единственный еврей среди защитников. Хотя он был значительно моложе своего прославленного коллеги, но уже много лет его имя блистало в созвездии лучших имен русской адвокатуры. Грузенберга, человека предельной честности и принципиальности, никакими гонорарами нельзя было склонить к тому, чтобы сказать на суде неправду. Это знали не только его подзащитные - знали об этом и в Сенате. Поэтому слово Грузенберга ценилось очень высоко.

А. С.Зарудный в прошлом был прокурором. Однако положение дел в российском судебном ведомстве заставило его уйти с государственной службы и стать защитником. Одним из первых дел, в которых Зарудный участвовал как адвокат, было дело о кишиневском погроме. Оно слушалось в Кишиневе в 1903 году. Зарудный был гражданским истцом и защищал интересы пострадавших евреев. Его товарищами по гражданскому иску были те же Карабческий и Грузенберг. А защиту погромщиков возглавлял Алексей Шмаков. Через десять лет они снова сошлись лицом к лицу, только на сей раз Шмаков был гражданским истцом, а Карабчевский, Грузенберг и Зарудный - защитниками.

Роль Григоровича-Барского рядом с этими светилами была сравнительно скромной. Во время заседаний он редко задавал вопросы свидетелям или делал заявления. Однако его функции были очень важными: коренной киевлянин, он, сменив Марголина, стал официальным адвокатом Бейлиса еще во время следствия и потому лучше всех знал подробности дела и местную обстановку.

В качестве экспертов защита привлекла крупнейшие научные авторитеты.

В свете лжеэкспертизы Косоротова особенно важно было установить характер убийства Андрюши Ющинского с точки зрения анатомии и физиологии. Это и сделали известные хирурги, профессора Павлов и Кадьян. Тщательно проанализировав данные медицинского вскрытия, они доказали, что никаких научных оснований, которые бы подтвердили или хотя бы дали возможность подозревать, будто убийство Ющинского совершено с целью получить кровь, нет. Да и Косоротов, продолжавший настаивать на том, что убийство Ющинского сопровождалось большой потерей крови, признал, что из этого вовсе не следует, будто кровь собирали в сосуд для дальнейшего использования.

Психиатрическая экспертиза академика В.М.Бехтерева и полностью согласного с ним профессора Карпинского подтвердила, что убийство Ющинского не связано ни с каким "ритуалом". Кадьян и Бехтерев опровергли также один из главных аргументов "ритуалистов", исходивших из того, что жертве должно быть нанесено 13 колотых ран.

На теле Ющинского насчитывалось 47 ран, так что согласовать этот случай с ритуальным было очень трудно. Однако оказалось, что в височной части головы имеется как раз тринадцать ранок. Это и использовали обвинители, перетолковав свои источники таким образом, будто тринадцать ран должно быть не на всем теле, а именно в височной части головы.

Тщательно просмотрев имевшиеся снимки и препараты, профессор Кадьян и академик Бехтерев обратили внимание на то, что одна из височных ранок была двойной. Беспорядочно тыкая шилом, убийцы два раза попали в одно и то же место, чем несколько расширили и изменили форму ранки. Таким образом, ударов в висок было не тринадцать, а четырнадцать, так что и этот аргумент обвинителей отпал.

Теперь о наиболее важной экспертизе - религиозной.

Если обвинение, как мы помним, испытывало большие трудности в поисках подходящего эксперта и, не найдя такового ни в Москве, ни в Петербурге, ни в Киеве, выписало из Ташкента ксендза Пранайтиса, то защита с подобными затруднениями не сталкивалась. Дать заключение по вопросам еврейской религии согласились выдающиеся знатоки древнееврейского языка и религиозной литературы: профессор Петербургской духовной академии Троицкий, крупнейший в России востоковед и гебраист, профессор Коковцов, профессор Новожилов, раввин Московской хоральной синагоги Мазе. Эти четыре эксперта, трое христиан и один еврей, опираясь на знание еврейских религиозных традиций и текстов, удостоверили, что запрет употребления в пишу не только человеческой крови, но и крови животных является одним из самых строгих запретов иудейской религии. Они удостоверили, что иудаизм учит относиться к другим людям с любовью и уважением, строго запрещает не только убивать, но и обманывать, лицемерить, нарушать данное слово, то есть, что мораль иудаизма в основе своей ничем не отличается от христианской морали: та и другая базируются на заповедях Торы.

Особое впечатление произвело выступление на процессе раввина Мазе, человека большой культуры и незаурядного оратора. Хотя он говорил с излишней горячностью, вся его речь была пронизана чувством собственного достоинства и гордости за свой вечно унижаемый, но не униженный народ, у которого нет оснований стыдиться своей религии, своих обычаев, своей истории.

ВЕРДИКТ ПРИСЯЖНЫХ

За всеми этими спорами о Бейлисе почти не говорили. Неделями его имя вообще не упоминалось. Расчет обвинения был ясен: оно хотело запутать присяжных во всех этих научных спорах и экспертизах. Однако судебное следствие настолько ярко показало несостоятельность обвинений, что, когда начались прения сторон, защитники и обвинители как бы поменялись ролями. Защитники не столько защищали Бейлиса (в этом не было необходимости), сколько уличали истинных убийц Ющинского - Веру Чеберяк и ее сообщников. Обвинители же всячески выгораживали воровскую компанию и одновременно поносили иудейскую религию, оставшись в этом верными себе до конца: трибуну процесса они использовали для возбуждения племенной и религиозной ненависти.

Все это воздействовало на присяжных, однако среди них крепло одно доминирующее настроение: "Как мы можем осудить Бейлиса, если о нем вообще нет разговора?"

В последний момент спасти обвинение попытался судья Ф.А.Болдырев. Все время процесса он исподволь помогал обвинителям, хотя и старался соблюдать видимость объективности, как и положено судье. Однако в заключительной речи судьи декорум был отброшен. Суммируя все, что происходило на пятинедельном процессе, - а за это время перед присяжными прошло около двухсот свидетелей и полтора десятка экспертов, так что в голове у них была изрядная каша, - судья максимально усилил те крохи, которые можно было как-то использовать против Бейлиса и поставил под сомнение почти все факты и аргументы, говорившие в пользу его невиновности и в пользу того, что убийство было совершено воровской шайкой на квартире Чеберяк. Таково было то последнее напутствие, с которым присяжные удалились в совещательную комнату.

Не довольствуясь этим, судья - идя навстречу требованиям гражданских истцов, но отклоняя все требования защиты, - сперва разделил вопрос, на который должны были ответить присяжные, на два, а затем сформулировал их так, чтобы опять же максимально угодить обвинению. В особенности это касалось вопроса относительно самого факта преступления. Ответ на него мог быть только положительным, ибо всем было ясно и очевидно: Андрюша Ющинский не умер собственной смертью, не покончил с собой, он был убит; это было доказано на суде. Однако к бесспорной части вопроса судья Болдырев прицепил наиболее спорное положение - о месте, где было совершено убийство. Рекордная по иезуитскому лицемерию формулировка достойна того, чтобы ее здесь процитировать: "Доказано ли, что 12 марта 1911 года, в Киеве, на Лукьяновке, по Верхне-Юрковской улице, в одном из помещений кирпичного завода, принадлежащего еврейской хирургической больнице (курсив мой - С.Р.) ... тринадцатилетнему мальчику Андрею Ющинскому при зажатом рте были нанесены колющим орудием на теменной, затылочной, височной областях, а также на шее раны..." и т.д. (Дело Бейлиса. Стенографический отчет, Киев, 1913, т. 3, стр. 273).

Тотчас же выступивший с возражением защитник А.С.Зарудный заявил: "Что же оказывается? Присяжные заседатели будут поставлены в такое положение, что им придется или признать, что преступление было совершено на заводе Зайцева, или, что преступления не было. Но ведь преступление было, мальчик был убит, мы все это признаем и в этом спора нет. Следовательно присяжным заседателям нужно дать возможность выхода, нужно дать возможность признать, что убийство было совершено не на заводе Зайцева, а в другом месте". (Дело Бейлиса. Стенографический отчет, Киев, 1913, т. 3, стр. 275).

Но именно этого и не хотел допустить судья Болдырев. Требование защиты он отклонил.

Второй вопрос прямо касался виновности или невиновности Бейлиса в убийстве мальчика Андрея Ющинского "из побуждений религиозного изуверства", (Там же, стр. 273), что содержало явное указание на "ритуал", но не соответствовало закону. Об этом заявил в своем протесте защитник О.О.Грузенберг: "Наше законодательство до 1906 года знало три случая убийства, в которых личное побуждение преступников принималось во внимание для определения наказания. Случаи эти: 1) стыд и муки матери при детоубийстве; 2) особо корыстная цель при убийстве и 3) изуверское убийство, совершенное членами вредной секты. Но в марте 1906 г. последнее условие, а именно - изуверское убийство, было отменено законом". (Там же, стр. 273). Поэтому Грузенберг потребовал удалить указание на "религиозное изуверство" из формулировки вопроса о виновности или невиновности Бейлиса. Но и это требование судья отклонил.

Как только присяжные удалились из зала суда на совещание по вынесению приговора, снова выступил Грузенберг. Он предложил судье дополнить его напутственное слово целым рядом моментов, которые тут же и перечислил. Выступление с таким требованием после удаления присяжных предусматривалось законом, и судье в таком случае предписывалось попросить секретаря вновь пригласить присяжных и зачитать им предложенные дополнения. Но тут один за другим стали протестовать прокурор и гражданские истцы. Они заявили, что возвращение присяжных из совещательной комнаты недопустимо и что если это произойдет, они, со своей стороны, тоже потребуют дополнить заключение судьи. И снова, уступая обвинению, Ф.А.Болдырев ходатайство защиты отклонил.

Грузенберг потребовал занести весь эпизод в протокол. Фиксировать в протоколе все отклонения от предусмотренной законом процедуры было необходимо для того, чтобы потом, в случае вынесения обвинительного приговора, подать кассационную жалобу. А в том, что такая необходимость появится, после заключительной речи судьи защитники почти не сомневались. Они были готовы к наихудшему решению.

Трудно передать всеобщее ликование, когда присяжные, ответив на первый вопрос "да", на второй ответили:

"Нет! Не виновен!".

Выслушав вердикт присяжных, судья заявил:

- Мендель Бейлис, вы свободны, можете занять место среди публики.

В этом было не только спасение Бейлиса и русского еврейства, - в этом приговоре было спасение чести России, подтверждение того, что она еще не полностью потеряла совесть.

- А все-таки русский народ - справедливый народ! - воскликнул Владимир Галактионович Короленко.

ПОСЛЕ СУДА

В исторической науке господствует точка зрения, что русская революция - это прямое следствие Первой мировой войны: не будь войны, старая Россия существовала бы еще долго, может быть, до сих пор.

Изучение дела Бейлиса заставляет внести в такое представление существенные коррективы. Оно показывает, что еще до войны между обществом и властью в России разверзлась пропасть, и перекинуть мост через нее не стремились ни одна, ни другая сторона. В частности, из дела Бейлиса власти не сделали должных выводов. Несмотря на провал позорной и неуемной затеи, все организаторы дела Бейлиса, все сторонники ритуальной легенды и обвинители были осыпаны почестями и наградами. В их честь устраивались парадные банкеты, на которых зачитывались приветствия и поздравительные телеграммы - при том, что общество видело в них тупых обскурантов и человеконенавистников. Так власть утирала свое оплеванное лицо.

Судья Ф.А.Болдырев получил повышение: его назначили главой Киевской судебной палаты. Прокурор Г.Г.Чаплинский получил два повышения подряд и даже прошел в Сенат - высшую судебную инстанцию империи. Орденские ленты и денежные награды получили и прокурор О.Ю.Виппер, и министр юстиции Г.И.Щегловитов, и министр внутренних дел Н.А.Маклаков, и начальник департамента полиции С.П.Белецкий.

Георгий Георгиевич Замысловский получил из секретного фонда 25 тысяч рублей на написание книги о деле Бейлиса, каковую и издал в январе 1917 года.

Черносотенцы, при поощрении и поддержке властей, продолжали негласное расследование, отыскивая лжесвидетелей для фабрикации новых улик против Бейлиса. Одновременно власти делали все, чтобы не допустить продолжения частного расследования убийства Ющинского для предания суду его истинных убийц - Веры Чеберяк, Петра Сингаевского и Бориса Рудзинского.

Лихорадочно велись поиски новых "убиенных младенцев", черносотенные газеты трубили о всяком непроверенном слухе на этот счет. Увы, все проверки вели к их разочарованию и посрамлению. То "убиенные отроки" находились целыми и невредимыми, то три служанки, жившие в одной еврейской семье и найденные затем мертвыми, оказывались самоубийцами, причем жили и служили они в разных семьях... Наконец, был найден труп подростка в местечке Фастове. Тотчас началось ритуальное следствие под руководством известного нам Г.Г.Чаплинского, который привлек в качестве эксперта профессора И.А.Сикорского, уверенно сделавшего заключение о ритульном характере убийства. Но и на этот раз фатально не повезло ритуалистам: убитый мальчик оказался евреем, а убийцами - русские пастухи...

Власть обнаруживала все большую беспомощность и маразм, общество бурлило, в любой момент могла вспыхнуть революция. Первая мировая война не приблизила, а, наоборот, отсрочила неизбежную развязку, так как перед лицом внешнего врага в обществе наступил гражданский мир - пусть непрочный и недолговечный. Военные поражения вновь обострили ситуацию и привели к окончательной гибели режима.

Перемена декораций произошла только после Февральской, а затем большевистской революций. Замысловскому удалось бежать от большевиков, но в эмиграции он заметной роли не играл, и след его затерялся. Последний раз его видели в Югославии в 1933 году.

Щегловитов, Белецкий, Чаплинский, Лядов и другие были арестованы Временным правительством и дали откровенные показания Чрезвычайной следственной комиссии, расследовавшей преступления царского режима. Большевистский переворот прервал это следствие, а большинство заключенных царских чиновников было расстреляно.

Студент Владимир Голубев был убит на фронте в Первую мировую войну (в книге Замысловского о нем уже говорится как о "незабвенном", то есть умершем, товарище по борьбе с еврейством).

Еще до революции почил в Петрограде ксендз Иустин Пранайтис.

Из участников процесса, поддерживавших обвинение, Пранайтис был самым наглым и активным лжецом и клеветником, но именно его почему-то обошли наградами. Только по ходатайству Чаплинского ему выдали дополнительно к официальной оплате 500 рублей, что на фоне вознаграждений, сыпавшихся на его коллег, было обидной подачкой.

В январе 1914 года Пранайтис стал добиваться перевода из Ташкента в Петроград, прося места при министерстве, "где бы я был полезен, так как это дело Бейлиса не первое и не последнее". (А.С.Тагер "Царская Россия и дело Бейлиса", стр. 263). Но на ходатайство не отреагировали. На следующий год в Ташкенте возник скандал, вызванный тем, что ксендз Иустин Пранайтис, возглавлявший Туркестанское римско-католическое благотворительное общество", присвоил принадлежавшие этому обществу полторы тысячи рублей. "Шантажист до процесса, лжец и невежда на самом процессе и растратчик после процесса" - такую емкую характеристику дает этому персонажу А.С.Тагер (стр. 265, курсив автора).

Осенью 1916 года Пранайтис перебрался-таки в Петроград, где "успешно выполнял возложенные на него правительством ответственные поручения". Но в январе 1917 года он тяжело заболел и скончался. Его смерть, случившаяся в разгар тяжелейшей войны и в канун величайших внутренних потрясений, вызвала секретную переписку между высокопоставленными чинами полиции, армии, духовного ведомства и генерал-губернаторства Туркестанского края. Обсуждался вопрос исключительной важности: о том, какую опасность для Российского государства может представить перевозка тела почившего ксендза из Петрограда в Ташкент, о чем, видимо, ходатайствовали его близкие. Питерские чины полагали, что могила знаменитого ксендза-ритуалиста в ташкентском костеле может стать местом паломничества, совращая нестойких в вере людей из православия в католичество. А это, конечно, не соответствовало видам правительства. Только получив заверение Туркестанского генерал-губернатора Куропаткина в том, что массового паломничества к мощам ксендза Пранайтиса в Ташкенте не будет, так как почивший священнослужитель отнюдь не оставил по себе доброй памяти, полицейские власти дозволили выпустить его прах за пределы Петроградской черты оседлости.

Это судьбоносное решение было принято Департаментом полиции 20 февраля 1917 года, за неделю до слома всего строя империи. Еще один маленький штрих, показывающий, какой маразм и оцепенение владели властями в те дни, когда империя валилась в пропасть.

В 1918 году своей смертью умер ветеран антисемитских походов в России Алексей Семенович Шмаков, годом позже его соратник профессор И.А.Сикорский. В 1919 году в Калуге был обнаружен прокурор О.Ю.Виппер, пристроившийся на незаметной должности в каком-то большевистском учреждении. Его отдали под суд революционного трибунала, обвинителем на суде выступал сам генеральный прокурор Красной России ...Крыленко. Он требовал смертного приговора для Виппера, но тот был приговорен лишь к небольшому сроку тюремного заключения, а затем вскоре умер. "Помогли" ли ему умереть тюремщики, или он просто не выдержал суровых условий большевистского застенка, осталось неизвестным.

С приходом большевиков к власти эмигрировали почти все защитники Бейлиса - В.А.Маклаков, Н.П.Карабчевский, О.О.Грузенберг, Д.Н.Григорович-Барский. В Советской России остался только А.С.Зарудный, но жил он в постоянной страхе в ожидании ночного ареста.

Владимир Галактионович Короленко умер в 1921 году в родной Полтаве, где последние годы вел безнадежную борьбу с жестокостями большевистского режима.

С. И.Бразуль-Брушковский при советской власти прожил еще двадцать лет, но в 1937 году, в разгар большого террора, он был арестован и вскоре расстрелян (о чем мне сообщила его племянница, журналистка и литературовед, автор биографии Демьяна Бедного Ирина Дмитриевна Бразуль, с которой подробно беседовал в конце 60-х годов в Москве - С.Р.).

Листая газеты первых лет советской власти, я как-то наткнулся на заметку, пролившую свет на судьбу еще одного из участников киевской драмы, чей след считался утерянным. Оказалось, что бывший студент Сергей Махалин после революции служил в каком-то советском учреждении на довольно видном посту, но неожиданно его опознали как участника процесса Бейлиса, обвинили в связях с охранкой и даже с "известным антисемитом А.С.Шмаковым" и без долгих проволочек расстреляли.

Мне известно два заслуживающих внимания печатных свидетельства о расстреле Веры Чеберяк. Одно содержится в книге американского исследователя дела Бейлиса М.Самюэла. Он приводит рассказ еврейского журналиста Хаима Шошкеса, который, сидя в большевистской тюрьме в Харькове в 1920 г., слышал, как тюремный надзиратель Аназерский хвастался перед заключенными, что двумя годами раньше в киевской Чека собственноручно расстрелял Веру Чеберяк и ее брата Петра Сингаевского. Второе свидетельство - в показаниях перебежавшего на Запад чекиста Михаила Болеросова, опубликованных в сборнике "На чужой стороне" (Вып. 9, 1925 г., стр. 125). Болеросов сообщил, что Вера Чеберяк была расстреляна по делу Союза русского народа в 1919 году. (На эту публикацию мне указал сотрудник Библиотеки Конгресса Д.Аранс, которому приношу благодарность. - С.Р.).

В 1991 году, в публикациях о деле Бейлиса журналиста С.Абарбарчука в нью-йоркской газете "Новое русское слово", со ссылками на практически недоступные украинские газеты времен гражданской войны, сообщалось, что убийца Андрюши Ющинского (автор писал ее фамилию через два "и": Чибиряк) была "активным членом партии эсеров", после чего автор "перевел" ее в партию "украинских эсеров-националистов", от которых, по его словам, она была избрана в Учредительное собрание - по протекции видного украинского политического деятеля той поры В.Винниченко. Однако Винниченко ни к эсерам, ни к украинским эсерам-националистам не принадлежал: он возглавлял УСДРП (Украинскую социал-демократическую рабочую партию), а в период недолгой дружбы с большевиками - УКП (Украинскую коммунистическую партию). Сведения эти нельзя считать заслуживающими доверия. То, что Чеберяк была расстреляна чекистами, вряд ли подлежит сомнению, но не как эсерка или украинская националистка, а как уголовная преступница, имевшая связи с охранкой и черной сотней.

Весьма своеобразной оказалась судьба первого адвоката Бейлиса, а затем свидетеля по его делу Арнольда Марголина. В 1918 году он стал заграничным представителем правительства Украинской Рады, возглавлявшегося Симоном Петлюрой. Находясь в Европе и плохо понимая, что, собственно, происходит на Украине, Марголин прикладывал немало усилий к тому, чтобы защищать петлюровцев от обвинений в организации массовых еврейских погромов. После падения Рады Марголин перебрался в Соединенные Штаты, где вновь встретился со своим подзащитным - Менделем Бейлисом.

Сразу же после процесса Бейлиса и его семью еврейские организации спешно выпроводили за границу - в противном случае черносотенцы, не смирившиеся с поражением, просто убили бы его из-за угла. Прожив несколько лет в Палестине, но не сумев укорениться в ней, Бейлис перебрался в Соединенные Штаты, где пытался работать в типографии, потом освоил профессию страхового агента, но без особого успеха. В 1926 году, в Нью-Йорке была издана на английском языке книга Менделя Бейлиса "История моих страданий", но успеха не принесла. Общественный интерес к делу Бейлиса к тому времени изрядно остыл.

Мендель Бейлис умер в 1934 году. Вероятно, незадолго до смерти он успел ознакомиться с работой советского исследователя А.С.Тагера "Царская Россия и дело Бейлиса", изданной к 20-летию процесса.

Изучив обширный архивный материал, А.С.Тагер вскрыл закулисные махинации властей, сопровождавшие фабрикацию дела и постановку его на суде. Через год книга была переиздана. Но в 1937 году Тагер был арестован, и его книга попала в число запретных. Да и сама тема дела Бейлиса до падения советского режима в России оставалась, мягко говоря, нежелательной.

На Западе возрождение интереса к теме российского антисемитизма вообще, и к делу Бейлиса, в частности, началось в шестидесятые годы, когда появился научный труд Мориса Самюэла "Кровавый навет: странная история дела Бейлиса" (1966), а еще до него - роман видного американского писателя Бернарда Маламуда "The Fixer", который имел оглушительный успех и принес автору Пулицеровскую премию. Роман до сих пор переиздается массовыми тиражами.

Совсем другой жизнью дело Бейлиса живет в современной России, где к нему снова и снова обращаются красно-коричневые патриоты, черпая в нем материал для нового раздувания ритуальных мифов и нагнетания ненависти против евреев.

Содержание номера Архив Главная страница