"Вестник" №26(259), 19 декабря 2000

Сарра Погреб родилась и жила на Украине. Филолог по образованию. С 1990 года живет в Израиле, в Ариэле. Опубликовала два поэтических сборника: “Я домолчалась до стихов” (Москва, 1991) и “Под оком небосвода” (Тель-Авив, 1996). Лауреат литературной премии СП Израиля за 1997 г.

* * *

Марии Петровых

Я домолчалась до стихов,
Хотя так истово молчала,
Как если бы пообещала
Пропеть всю жизнь свою без слов.

То вверх, то вниз, но больше вниз
Меня судьба моя вела,
И грустный этот вокализ
Я пела чисто, не врала.

Не знаю средства я от бед,
Но крашен детством белый свет,
Холмы пустынны и тихи,
И все кругом - стихи, стихи…

И листопад. И снегопад.
И всхлипы ветра невпопад. 

* * *

М. Л.

А я - из отрочества. И из строк,
Что в отрочестве на глаза попали,
Что дождиком нечаянным упали
И что душа впитала, как песок.
Нет, критик их не жаловал.
Они,
Приведенные ради назиданья,
Меж всяких фраз запомнились одни,
Вошли в меня частицей мирозданья.
Как в пыльных окнах вынули стекло -
Какое небо рядышком цвело!
Из отрочества я. Из этой поры
Внезапностей и преувеличений,
Где каждый, может быть, в эскизе - гений
И неизвестны правила игры.
Где любят, всхлипывая… И навек.
И как ни вырастает человек,
Он до себя, того, не дорастает…

* * *

Все-таки полуостров -
это не то, что остров.
Будто бы разбежался, но недостаточно быстро.
Будто бы разбежался,
будто на всю железку,
А все же не оторвался от взлетной своей полоски.

Полуостров похож на лошонка,
что расстаться с маткой не может.
И мила родная лощинка, и просторами
растревожен.
А остров плывет в океане,
не оглядывается, не тонет,
И взмылены волны, как кони,
а он не боится погони.

О, остров - это не просто!
Почти - это полуостров,
Контур чего-то и остов -
тоже еще полуостров,
Полуостров - все наше рвенье,
и терпение,
и упованье,
А остров -
дрожь оперенья
стрелы в момент попаданья.

И вот я в комок сжимаюсь,
Я кнопку в себе нажимаю,
Осечки не остерегаюсь,
Смотрите:
опять разбегаюсь…

* * *

Мы с детства знаем чудо это,
Когда в какой-нибудь четверг
Проснешься и по цвету света
Поймешь, что ночью выпал снег.

Не тот, что становился грязью,
Старался, но не мог, не стал.
А этот, что как белый праздник
Пушистым облаком упал.

Бывает чудное мгновенье:
Все заедало, все не шло,
Но родилось стихотворенье,
И на душе белым-бело.

* * *

Я еду к деду с бабушкой. Подвода
Полна пахучим сеном. Сквозь рядно
Мне колет ноги. Мне четыре года,
А может, больше - жизнь назад, давно.

От Голты до Юзефполя не близко,
Сползает на затылок мой платок,
И небо надо мною низко-низко,
Как с синькой побеленный потолок.

Под цок копыт лошадки бьют хвостами,
А балагула добрый, хоть с кнутом.
Жара спадает. Едем меж домами,
И сразу справа - этот старый дом.

Меня в корыте бабушка купала.
Мне терла спину жесткая рука.
Наглаженное платьишко сияло,
И бант, как мак, алел издалека.

Почти безмолвна. Меж людей угрюма.
Но что я понимаю, егоза,
Хоть шепчут люди: «Девочка Аврума»,
Не пряча повлажневшие глаза.

Стихи длинны. Их сократить бы надо.
Но я о главном, что всегда со мной:
Вот напрямик, лепясь к ограде сада,
Мы с ней идем обрывистой тропой.

Внизу такая зелень - глазу больно.
Ручей глубокий. Темная вода.
И тополи, высокие тополи
Уходят вдаль, неведомо куда.

* * *

Тот овальный каток небольшой
С фонарем, удлиняющим тени,
Промелькнет и исчезнет порой,
Как забытое стихотворенье.

Он и близок, и странно далек -
Вечер тот без особых событий,
Словно я вспоминаю каток,
Где встречаются Левин и Кити.

Фигуристов у нас еще нет,
Телевидения - и в помине,
Но деревья от инея сини,
И качается в сумраке свет.

На виду у заснеженных крыш
Ты на миг уподобишься птицам
И летишь - ну почти что летишь! -
И виньеткою росчерк круглится.

Репродуктора хриплый мотив,
И касанье щеки, и смятенье -
Я забыла вас, не позабыв,
Как хорошее стихотворенье.

* * *

В июне, в том году суровом
Идет поверка: все ли тут?
На фронт уходят Миша с Левой,
Меня с собою не берут.

Отправки ждем. В кулечке - вишни.
Ограда вся в тени берез.
И я за ней, как третий лишний:
Ведь у меня туберкулез.

От Кировской - не по проспекту,
А по Шевченковской крутой -
На запад был прочерчен вектор
С неумолимой прямотой.

Идут не быстро. Потихоньку.
Поют. И сбоку я пою
Про казака, что на вийноньку
Поехал и погиб в бою.

Каверна - это плохо дело,
Но если честно посмотреть,
И я, как Левка, бы успела
У пулемета умереть.

О тот прощальный край перрона,
И грохот грома отдаленный,
И руки холоднее льда.
Отцов увозят эшелоны,
Сынов увозят эшелоны,
Увозят милых эшелоны
Совсем не так, как поезда.

* * *

Б. Х.

Не парикмахерским одеколоном -
Стрижка газонов пахнет озоном.
Да, не шампунем, не бриолином,
Влажным июнем. Чуть слышно бензином.
Будто бы трактор с косилкой по лугу,
Будто бы травы скосили за Бугом.

Пахнет озоном стрижка газонов.
Тем - на подножке - ночным перегоном
Мглистой рекою.
Горячей рукою.

Запахи! Щели в заборе природы
В дальние дали. В сбежавшие годы.

* * *

Обнажился холмистый рельеф.
В медной мелочи круглые склоны.
То лимонный мазок, то зеленый,
И костры запылавших дерев.

Запах осени, как у вина.
Терпковат и с горчинкой, но сладок
Сизый воздух, что налит в распадок,
И округа немного хмельна.

Что ты хочешь, простор, от меня?
Все отдам,
Только мало имею.
Не упомню смуглей от огня,
И грустней, и целительней дня,
А сказать про него не умею.

Будь подольше, дорога, длинна,
И не реже томи, беспокойство.
Поворот -
а за ним новизна
Удивительно свежего свойства.

* * *

Сонечке и Анюте

Распахнутость чайки возьмете с собою,
И мокрую гальку, и бубен прибоя.
Но что вам приснится?
Никто не предскажет,
Что сбоку ложится, что на сердце ляжет.

Бурьян по откосам, где тихо и глухо,
Казался мне волей - поэтому снится.
И с Бугом братается речка Синюха,
И песня на идиш касается слуха,
И низко кружит безымянная птица.

* * *

В густой можжевеловой чаще
Заливистый щебет и гам.
И сердце колотится чаще,
И в гору труднее ногам.

А на небе туча белеет -
Единственная в синеве,
И глупое сердце жалеет,
Что только одна, а не две.

Одна или, боже мой, двое!
Как ночь - мерцание дня.
Мы вместе пока что с тобою,
Постой, оглянись на меня.

* * *

М.

Как цветы бумажные - музыка.
Музыканты, привыкшие к жмурикам.
Проводите меня в молчании,
Помолчите со мной на прощание.

Я прошу на себя не примеривать,
И не надо так горестно горбиться.
Под шумок шелестящего дерева
Черный дрозд серебряным горлышком

Пропоет, состязаясь с флейтистами,
Два коленца, как стеклышко, чистые.
Ну, а если зимой мне выпадет,
Может, снег удивительный выпадет.

Тоже надо бы тихо прислушаться,
Как он падает, как он кружится.
Вспоминай меня, когда дрозд поет.
Когда снег идет. Когда дождь идет.

* * *

Нет, так не пахло блюдо никакое,
Как мамино фальшивое жаркое.
Картошка, лук и шелуха для цвета -
А мяса и на свете будто нету.

Жизнь полосата - вот замерз, вот жарко.
И небеса то пасмурны, то ярки,
Но нетерпенье, притворясь терпеньем,
Обожествляет самый жест подарка.

Я не жадна. И мне не нужно много.
Но без просыпу все темна дорога.
Блесни на солнце светлой полосою -
Уже глаза повыело росою.

* * *

Я прощаюсь со слякотью.
В первые дни октября
Над Москвой дотемна просевают снежок через сита,
Тороплюсь надышаться скользящею влагой досыта,
Окунуть в эти лужи обувки осенней копыта,
А уж туч волокнистость,
Российскую их волокиту
Не затмит для меня никакая на свете заря.

Эта хлябь, эта твердь - на роду мне написанный мир.
Братья в братских могилах.
Над предками чахлые ивы.
И родимыми стали районного ветра порывы,
И залистаны дали, как детские книги, до дыр.

Ну и что? Все равно не своя. Не свои - хоть умри!
Собирайся, народ мой, - ты тоже великий - с вещами.
Есть земля для труда, и любви, и еврейской печали,
Для высокой волны - мы недаром ее раскачали.
А над Ерушалаймом сияющий свет изначален.
И библейские горы. И синь - от зари до зари.

* * *

Мы теперь - самаритяне.
Озираемся безмолвно.
Горизонт, как в океане,
И холмов застыли волны.

Все торжественно и скупо.
Ось вращается без скрипа,
И огромный синий купол
За несуетность мне выпал.

Каменистые террасы.
Пятна крон.
Внизу - посевы.
В мире нет древнее красок,
Чем оливковый и серый…

Ветер с маху налетает,
Паруса белья мотает.
А над вами снег кружится
И в душе моей не тает.

* * *

Пробудиться, когда темнота не как сажа черна,
А уже посерело от первых корпускул рассвета.
Ухватить волоконце сквозь пальцы уплывшего сна -
Боже мой, ерунда, - и расстроиться как-то при этом.

- Ничего, - говорю я себе, - ничего. Но зато
Ты увидишь мистерию:
вынырнет желтое солнце
Между двух самарийских пологих кремнистых холмов,
Что раскосы и смуглы,
Как скулы японца.

Сон уплыл, но куда? Неизвестно куда,
Не туда, не туда ли,
Где мы жили,
дружили,
тужили,
служили?
Где нас обижали?
Где хаос и напасти. Пахнет кровью от власти.
А лужи и листья - все те же…
И откуда привозит недобрые свежие вести
Любой мимоезжий.
Муж уходит к другой. Расстается с женой.
И - бывает, бывает! - детей забывает,
А иной убедится, что сердце, как солнце, одно,
И на части неровно его разрывает.

Наконец я на этой земле. Я в еврейской стране,
Чтобы все, что случится, со мною случилось.
А Россия во мгле. Но Россия осколком во мне.
Мы бываем вдвоем.
И она мне приснилась. 

* * *

О, это сопряженье линий
И вознесение холмов.
И небосвод, в зените синий
И побледневший у краев.

Какой простор. Светло и грустно.
А дали все зовут: «Гляди»!
И собственническое чувство
Шевелится в моей груди.

Здесь жили первые евреи.
В шатрах. Задолго до стропил.
Здесь солнце ближе и мощнее,
А кровь и море - солонее.
Для этих мест нас бог лепил!

По красной глине дождь лупил…

* * *

Я люблю тебя, моя дорога.
Мой автобус - «восемьдесят шесть».
Вниз да вниз,
то круто, то отлого,
И примет уже не перечесть.

Езжу я не часто. Ну, в больницу.
На базар, бывает, заодно.
Дали закругленная граница.
Поля полосатое рядно.

А от Петах-Тиквы незадолго
Цепкий взгляд обрадует опять
Пальмы высоченная метелка -
Небеса под Песах обметать.

* * *

Ш. Ш.

Он был, благословенный этот миг,
Как среди всех фигур явленье круга
И как в столпотворенье встретить друга,
Простор веков передо мной возник.

Божествен легкомысленный покой
Между вчера и завтра. Посредине.
Стада холмов сошлись на водопой,
Плывет звезда над глубиною синей.

Я полюбила камни и траву.
Я не уйду.
Я тоже уплыву.

* * *

После шелестения лесного,
Шаренья, наклонов и ходьбы
Я во сне хожу по лесу снова
И срезаю ножичком грибы.

В жизни той скучать мне не давали
И давали все по голове.
Посветлели издали печали,
Белый гриб мерещится в траве.

Но очнуться - это не качнуться,
Это на прощанье оглянуться
И пойти по своему пути.
Сердцем к Самарии прикоснуться.
Окопаться. С места не сойти.

* * *

Я на острове живу,
Омываемом тоскою,
Как на лодочке плыву
Над пучиною морскою.

Без руля и без ветрил,
Весла вынув из уключин,
А недавно вышел случай -
Дождь со мной заговорил.

Я других даров не жду,
Не протягиваю руку.
Написали на роду
Терпеливости науку.

НЕ ВИДНО…

За речку, бежавшую около детства,
За вербу спасибо судьбе.
А я добежала, и некуда деться,
Возьми мою душу к себе.

Лопочут кусты, низвергаются воды,
Прислушиваюсь к ворожбе.
Не видно земли для второго исхода.
Возьми мою душу к себе.

Меня не смущает суровость обряда -
На лавке в последней избе.
Ограды не надо. И гроба не надо.
Возьми мою душу к себе.

 * * *

Разве есть без развилок дорога?
Внятен шепот судьбы: выбирай.
Что ни выбрал, а проку немного,
Но и вздохи доходят до Бога -
Невезучим достанется рай.

В роще горней подымешь ты вежды.
Где та лестница? Где проводник?
Пахнут травы… Струятся одежды…
Но чего уж тут нет, так надежды,
К чьим обманам ты грустно привык.

Глупость - блюдечко! Прямо на блюде -
Все, что снилось. Греби, не убудет.
Но не надо, прошу вас, спешить,
Я признаюсь любимейшим людям:
Лучше, хуже, но долго бы жить.

Ну, локтями - не хочешь, не можешь,
И стихи на весы не положишь,
И от дерева нет барыша.
Что жилье? Мы же все в этом мире
Проживаем на съемной квартире,
В нас стреляют, прицелясь, как в тире.
Жизнь - опасна. А как хороша.