Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №26(259), 19 декабря 2000

Валерий ЛЕБЕДЕВ (Бостон)

Писатель в России больше, Чем писатель

- Как пройти отсюда направо?
- Сначала прямо, потом налево.

Из путеводителя по русской истории

Неплохая есть строчка у Евтушенко: "Поэт в России больше, чем поэт". А писатель, перефразируя, соответственно, больше, чем писатель. А кто же он тогда? О, русский писатель - властитель дум! Пророк. Перст указующий. Наш маяк. Он один нам защита и опора во дни бедствий народных. А так как бедствия идут нескончаемой чередой - что в счастливые довоенные годы, что в перестройку, что при победе демократии (когда бы это ни происходило), что до революции, то понятно, что без писателя, как и без воды, - и ни туды, и ни сюды.

Вместе с тем, глубинной особенностью России является то, что своего писателя, своего духовного пастыря, пророка и маяка, указующего пути, народ совершенно не слушает. А лучшая часть народа, его мозг в виде интеллигенции, даже подвергает осмеянию и тасканию за бороду. Самый последний пример - Солженицын. Который не просто писательствовал, но еще и выступал как социолог и общественный проектант со своими планами обустройства России. Земства, глянь-ка, призывал возродить. Реакционер и мракобес. Нафталину ему, нафталину! - воскликнула "Независимая газета" при его возвращении в любезное отечество с его гробами. А разве ж Достоевский не упреждал всех, какие бесы завелись среди отечественных палестин и родных осин?

А уж когда бесы зримо захороводили, то кто стал бы слушать философов да богословов, каких-то там веховцев? Впрочем, одного пророка и мечтателя послушали. Он в анкете на вопрос "род занятий" отвечал "литератор". Писатель, стало быть. 55 томов в 5-м издании насчитывается - вот сколько написал. Под десятком псевдонимов, из коих самым известным оказался Николай Ленин, дивным образом затем преобразившийся во Владимира. Литератор - в том смысле, в котором Набоков писал в "Других берегах": студент привез литературу (так тогда в революционных кругах назывались прокламации, листовки и боевые газеты).

Да, писатель стал инженером человеческих душ. Это тот, который член союза. Остальные - техниками-смотрителями. Но много оказалось инженеров, поболее, чем техников. Десять тысяч при расцвете инженерно-душевной деятельности. И очень уж сильно стали, как говорили в народе, компостировать мозги. В народе говорили ярче, но пусть будет "компостировать". От слова "компост".

Зато при новой демократии рынок захлестнула волна, даже не волна, а девятый вал, цунами и Всемирный потоп литературы. Правда, не такой, какую возил тот студент. На первом месте стояли и лежали до горизонта детективы, изготовленные методом холодной штамповки бригадами техников-смотрителей человеческих душ. Вместо молоткастых и серпастых с обложек глаза слепили грудастые, ногастые, задастые, обвешанные вместо бюстгальтеров пулеметными лентами, а вместо пояса невинности с кодовым замком на бедре - пистолетами, наганами, револьверами и гранатами.

И вот в окружении всяких дам и вамп, бешеных и неустрашимых, возникло духовное томление по нормальному герою. Умному, проницательному, обаятельному, везучему. Самому человечному человеку. Даже немного обольстительному, с успехом у дам. Не у тех, с гранатами. И чтобы текст был тонким, в меру ироничным, с литературной игрой в реминисценции, со стилизацией, немного пародийным, нашпигованным историческими реалиями и всяческой культурологией. Ну, как у Умберто Эко в "Имени Розы" или Ле Карре. Вкупе с Конан Дойлом, Сименоном, Агатой Кристи, Пьюзо. И бытом - вроде как у Гиляровского. Сочным и натуральным. Ну и, само собой, с достоевщиной (только умеренной, тонкой пародией), лесковщиной - если речь идет о языке русской провинции.

Трудное дело. Почти невыполнимое. Но - получилось! В прошлом году в издательстве Захарова вдруг прорвался литературный проект никому неизвестного Б.Акунина о приключениях русского Рокамболя, как раньше бы написали, - Эраста Петровича Фандорина.

Успех был оглушительным. Интеллигенция наконец-то нашла чтение легкое, занимательное, но и познавательное и эстетское. Да и не только интеллигенция. Книги пошли в народ. Народ упивался захыватывающим сюжетом, а интеллигенция - литературными реминисценциями, разгадыванием легко узнаваемых псевдонимов (Мезенцев - Мизинов, Скобелев - Соболев, Победоносцев - Победин, Горчаков - Корчаков, великий князь Сергей Александрович - Симеон Александрович, балерина Кшесинская - Снежинская), легкостью слога и точными историческим фоном. Первичные тиражи в 50 тыс. все время допечатывались. Книги не успевали доходить до развалов у метро. Фанаты Пелевина и Сорокина дрогнули. Дрогнули и сами авторы. Пелевин ушел в башню из слоновой кости и мечет оттуда обычные кости. Сорокин и вовсе в Японию уехал на постоянное местожительство.

Кто же это, кто? Автора, автора....

Автора, пока еще не зная его настоящего имени, представляет радостный адепт Акунина Василий Пригодич ("Лондонский курьер", апрель 2000 г.):

"Романы Бориса Акунина можно читать в любой последовательности, ибо каждый из них представляет собой особый замкнутый мир. Эти книги можно и глотать, как увлекательное бульварное "чтиво", и медленно смаковать, как хитроумные (тщательно зашифрованные) постмодернистские тексты ("центоны"), в которых невероятно талантливо стилизуются (пародируются: нет - одномоментно стилизуются и пародируются) сюжетные ходы, темы, "дух и плоть" великой русской классической литературы (Лермонтов, Толстой, Достоевский и т.д. и т.п.).

В акунинских книгах много дивной литературной игры, словесного карнавала, вербальных изысков и исхищрений самой высокой пробы. Главное - читать Бориса Акунина ужасно интересно (так теперь принято изъясняться): погони, перестрелки, убийства, ограбления, переодевания, умственные поединки и т.д. Книги невероятно экспрессивны и динамичны. Борис Акунин великолепно знает реалии старой императорской России, тонко внедряет их в сознание и подсознание читателя, подводит к несложным сопоставлениям с современностью (разумеется, не в пользу последней). Помимо всего прочего, романы Бориса Акунина представляют собой некий занимательный справочник по истории России последней четверти XIX века. Читать такое просто усладительно, приятно и славно. Свойствен писателю и весьма своеобразный юмор, так, популярнейшая желтая газета именуется "Московский богомолец", недурно, а? Естественно, Борис Акунин пародирует и классиков детективного жанра: прежде всего Артура Конан Дойла и Агату Кристи, творцов двуединых героев (сыщики и их alter ego) - Холмс-Ватсон и Пуаро-Гастингс".

Да, казалось бы, с этим проектом Б.Акунина Россия возвращается к тому, что литература не должна быть инструкцией по обустройству страны, а писатель - неким Моисеем, выводящим народ свой из пустыни в землю обетованную. Писатель - всего лишь сочинитель складных историй о том и о сем. Писатель пописывает, читатель почитывает.

Обозреватель издательского дома "КоммерсантЪ" Лев Лурье ("Эксперт", №18, 2000 г.)полагает, что "отделение литературы от политики" в огромном массиве детективов уже произошло, и это отделение есть и у Акунина.

Произошло ли у Акунина отделение литературы от политики - это мы посмотрим ниже.

Тайна имени автора открылась недавно - летом этого года. Видимо, автор или, скорее, издатель решил, что читатель уже достаточно заинтригован, а проект финансово раскручен, так что можно давать вторую серию с открытым забралом - как раз началась новая серия романов "Провинциальный детектив", где главным героем-расследователем выступает монашка Пелагия. Читателей оповестили, что Б.Акунин - это переводчик с японского, составитель 20-томной антологии японской поэзии, полиглот (почти все европейские языки), заместитель главного редактора "Иностранной литературы" Григорий Чхартишвили, автор исследования "Писатель и самоубийство".

В его переводах на русском вышли книги Юкио Мисима, Ясуси Иноуэ, Кэндзи Мируяма. Но он отменно переводит и с английского: благодаря ему русские читатели получили переводы Малькольма Бредбери, Питера Устинова и других английских и американских писателей. Он также председатель правления осуществляемого Фондом Сороса проекта "Пушкинская библиотека".

Молодой еще - 1956 года. В сентябре открылся его сайт изготовления Темы Лебедева (www.akunin.ru). Полное интерактивное собрание. Сайт новый, потому пока далеко не полный - целиком "загружены" только первая и последняя книги писателя "Азазель" и "Сказки для идиотов".

А чуть раньше официального сайта почитатели Акунина супруги Антоненко открыли свой сайт под названием "Фандорин" - www.fandorin.ru.

Сразу же возникли вопросы, откуда, мол, такой псевдоним - Б.Акунин. Были предположения, что это не более чем Бакунин. Сам Григорий Шалвович это отрицает. Проскочили сведения, что "акунин" по-японски - "злодей", "злой или нехороший человек".

3 октября 2000 года "последний из романов" в серии о Фандорине "Коронация" (игра слов - последний роман с Фандориным о последнем императоре из Романовых Николае II) Б.Акунина не вошел в число романов-финалистов, номинированных на премию "Smirnoff-Букер". Но зато 20 ноября Акунин был признан лучшим писателем года. Таким образом, Акунину отсутствие Букера не повредило, а Букеру вообще уже ничего не поможет.

Еще одна новость: Григорий Шалвович Чхартишвили объявил о своем уходе с должности зам. главного редактора "Иностранной литературы" и о переходе в "чистые" писатели. Ну, если при такой занятости он выдал на-гора уже две серии романов, то что же будет теперь? Скорее всего - как раз ничего такого не будет. Невозможно просто из большего свободного времени сделать нечто похожее на то, что уже сделано. Потому как раз, что сделанное - оригинально и свежо. А похожее будет повтором.

Однако, вернемся к теме о назначении русской литературы. Может ли лучший писатель да не задаваться вопросами и ответами на них про смысл жизни и судьбы дорогой родины? Не может.

Действительно ли Акунин занимается чистой беллетристикой (да еще и в детективной форме) или все-таки он несет на себе исконные и родовые черты призвания русского писателя-маяка? Быходит - несет. Для того, чтобы это доказать, я просто приведу несколько цитат из разных рецензий. В одних Акунин обвиняется в государственничестве и даже великодержавности, в воспевании департамента полиции и корпуса жандармов, в охранительстве и превозношении русской истории, в других - в либерализме, в оплевывании столпов царского режима и всяческом принижении российской истории. Согласитесь, так страстно и противоположно никогда не пишут просто о беллетристах. А только о властителях дум. Итак...

Р. Арбитман ("Знамя", №7, 1999) пишет:

"Первый же роман Акунина стал своеобразным камертоном, настраивая на патриотический миф и все последующие сочинения автора. В "Азазеле" Российская империя расцвела под отеческой дланью монарха. Государственный механизм, разумно устроенный ко всеобщему благу подданных Его Императорского Величества, был отлажен до винтика.... Тема заговора, затеваемого иностранцами или скрытыми инородцами, стала ключевой в трех, по меньшей мере, из четырех романов Акунина.... Как и положено, героический сыщик Фандорин (слуга царю, отец филерам) в каждом романе дает отпор злоумышленникам. Под пером Акунина сам факт принадлежности к жандармскому ведомству не только не бросает тень на героя, но и довольно скоро начинает выглядеть главной человеческой добродетелью (каковой попервоначалу не оценит разве что стриженая курсистка с идеями в голове, да и та потом оценит). Романтизация Третьего Отделения как единственной надежи любезного Отечества превращается в лейтмотив акунинских сочинений. Страну, где главными бедами всегда считались дураки и дороги, сам автор по-шулерски подменяет пряничной державой, угроза которой исходит исключительно извне, тоже могут быть объяснены очередными иноземными заговорами"... Пожалуй, во всей истории с Б.Акуниным самое удивительное - выбор псевдонима романиста. В этом видится элемент какого-то копеечного садизма: выкроить из фамилии знаменитого русского бунтаря инициал и фамилию нынешнего создателя литературных апологий жандармского корпуса".

Кандидат исторических наук Галина Ульянова пишет тоже нечто разоблачительное, но совсем противоположное Арбитману ("Независимая газета", июнь, 2000 г.). Если тот рисует Акунина как русского держиморду и шовиниста, то однофамилица вождя - как гнусного либерала, очерняющего все самое святое в российской истории. Зачин она делает такой:

"Вот - Россия, в которой живет Эраст Фандорин. Этой страной правит шайка разбойников, хоть они и разукрашены аксельбантами, титулами, орденами. Они - разбойники, потому что отрицают (для себя) всякий закон, действуют по законам мафии. Видимо, таково искреннее убеждение г-на Акунина о "царской власти"".

Но нет, никакой зловещей монструозности Акунин своим персонажам из мира власти не добавляет. Он предлагает нам захватывающую интеллектуальную игру. Есть у него в этой игре выдумки, но они полностью лежат на очень хорошо обработанной исторической почве. Никаких отклонений ни в сторону плача по "России, которую мы потеряли", ни в сторону поношения проклятого прошлого там нет. А есть отличный язык, богатая культурология, стиль, ирония и очень яркий герой, не уступающий по жизненности ни Шерлоку Холмсу, ни комиссару Мегрэ, ни, тем более, Пуаро. А сильно их превосходящий.

На самом деле, не все так однозначно. Конечно, повести Акунина - не социологический трактат и не русский Борхес. Зато идея обустроить Россию прорезывается там и сям. Хорошо бы, читая Акунина, для начала выяснить, что именно ныне представляет Россия, дабы ведать, "от какого наследства мы отказываемся" и на какое стоило бы претендовать.

Я уже сказал, что были критики Акунина, которые усматривали в нем великодержавного шовиниста, воспевающего государственность и все ее атрибуты, особенно жандармский корпус. Но так как мы имеем дело с художественным произведением, а там действуют десятки героев, со своей судьбой, взглядами и идеями, то можно налущить много разных точек зрения и потом одну из них приписать автору.

Ну, вот скажем, в одном из наиболее идеологизированных романов "Алтын Толобас" отец правнука Эраста Петровича Фандорина, эндокринолог, баронет и без пяти минут нобелевский лауреат сэр Александер говорит своему сыну Николасу, историку, специализирующемуся как раз по XIX веку России, который все-таки хотел бы съездить на историческую родину: "Никакой России не существует. Понимаешь, Никол, есть географическое пространство, на котором прежде находилась страна с таким названием, но все ее население вымерло. Теперь на развалинах Колизея живут остготы. Жгут там костры и пасут коз. У остготов свои обычаи и нравы, свой язык. Нам, Фандориным, это видеть незачем. Читай старые романы, слушай музыку, листай альбомы. Это и есть наша с тобой Россия"

И далее мудрый сэр Александер говорит: "Быстро меняться общество может только в худшую сторону - это называется революция. А все благие изменения, именуемые эволюцией, происходят очень-очень медленно. Не верь новорусским разглагольствованиям о человеческих ценностях. Остготы себя еще покажут".

Сам же автор пишет так: "Россия прошлого столетия, особенно второй его половины, смотрелась вполне пристойно. Разумеется, и тогда под сенью двуглавого орла творилось немало мерзостей, но это все были мерзости умеренные, вписывающиеся в рамки европейской истории и потому извинительные".

Да и герой Николас не думает, что все так уж плохо: "В спорах с клеветниками России магистр не раз говорил: "Если русский улыбается, стало быть, ему на самом деле весело, или собеседник ему действительно нравится. А если улыбаемся мы с вами, это всего лишь означает, что мы не стесняемся своего дантиста" ".

Итак, получается, что согласно внуку Эраста Петровича, сэру Александеру, Россия была при большевиках потеряна. Россия прошлого века. И начала ХХ. Концепция известная: революция отбросила Россию к остготам, и они себя еще покажут. Александер это говорил в перестройку, но еще при большевиках. А его сын и правнук Эраста Петровича Николас Фандорин приехал в Россию уже при расцвете демократии, судя по некоторым деталям текста, в конце правления Ельцина.

Это одна линия романа. А вторая - самый первый приезд в Россию родоначальника русских Фандориных, немца из Швабии Корнелиуса фон Дорна, произошел более чем на 300 лет ранее - во времена Алексея Михайловича Тишайшего, отца Петра Великого.

У Акунина нет ничего случайного. И он специально выстраивает совершенно изоморфный ряд событий. То есть становится очевидным, что вот именно Россия за триста с лишним лет в своих глубинных основах не изменилась. Так сказать, все тот же архетип.

Все та же грязь, бедность, пьянство, взятки чиновникам. Совпадают даже такие детали, как то, что Корнелиусу в первом же попавшемся селе, а через триста лет его далекому потомку Николасу на первой же станции, сутенеры предлагают одинаковых худосочных 13-летних девочек.

Равно как совпадают и способы грабежа доверчивых иностранцев аборигенами-остготами. И даже способы возвращения похищенного после того, как гость-иностранец применяет привычные для аборигенов методы разговора по-русски:

"Корнелиус взял из поленницы суковатое полено. Пропойцы (по-русски pjetsukhi) оглянулись на голого человека с интересом, но без большого удивления - надо думать, видали тут и не такое. Двух прислужников, что кинулись вытолкнуть вошедшего, фон Дорн одарил: одного с размаху поленом по башке, другому въехал лбом в нос. Потом еще немного попинал их, лежащих, ногами - для острастки прочим, а еще для справедливости. Не иначе как эти самые подлые мужики его, одурманенного да ограбленного, отсюда и выволакивали.

Кабатчик (по-русски tszelowalnik) ждал за прилавком с допотопной пистолью в руке. От выстрела капитан увернулся легко - присел. После ухватил каналью за бороду и давай колотить жирной мордой об стойку. И в блюдо с грибами, и в черную размазню (это, как объяснили купцы, и была знаменитая осетровая икра), и в кислую капусту, и просто так - о деревяшку".

Удары Корнелий фон Дорн считал по-немецки, но кабатчик все понимал без перевода и с пятого счета тут же вернул награбленное.

После всяких приключений и притеснений начальник фон Дорна полковник Либенау дает своему протеже уроки русской жизни:

"- В шахматы играете? - спросил Либенау.

- Иногда. Не очень хорошо, но когда нужно скоротать зимний вечерок...

- Запрещено, - отрезал полковник. - За эту богомерзкую забаву бьют кнутом... А табак нюхаете?

- Нет, у меня от него слезы - не остановишь.

- А вы как-нибудь понюхайте прилюдно - просто из интереса, - предложил коварный хозяин. - Вам за это по закону нос отрежут, так-то! С собаками играть нельзя, на качелях качаться нельзя, смотреть на луну с начала ее первой четверти нельзя. Скоро начнется жара, духота, так вы, дружище, не вздумайте купаться в Яузе во время грозы. Это колдовство - донесут, на дыбе изломают".

По мере повествования выясняется, что нельзя слушать музыку на инструментах. Только на барабане. Нельзя проезжать через улицы, на которых стоят боярские дома, - боярин не платит своей страже и она сама промышляет по прохожим-проезжим... Много чего нельзя или не рекомендуется, что даже сильнее нельзя. Однако московитяне, несмотря на это, все время что-то нарушают и как-то умудряются выживать, приобретая особую изощренность ума. Появляется невиданная для иноземцев сноровка. Корнелиус фон Дорн ее тоже приобрел и стал совсем русским Корнеем Фондориным.

Но все-таки - если 300 лет назад Россия была дикая, голодная, беззаконная и жестокая, а 100 лет назад она уже стала такой, что ее жалко терять, - стало быть, все 200 лет шел некий пользительный процесс очеловечивания? Стало быть, шел. Шел, но еще к финалу не пришел. И это хорошо, иначе бы история закончилась. Что возможно, по Гегелю, только, когда абсолютная идея познает самое себя, освободится, сбросит всю телесность и вернется к себе умиротворенной от содеянного ранее. Антропологически это означало бы завершение человечества. Но и в конце XIX века до конца истории было еще далеко.

В другом романе из новой серии "Пелагия и белый бульдог" идеологом предстает духовный владыко Заволжска, умудренный архиепископ губернии Митрофаний. "Нет в святцах имени "Митрофаний"- а только Митрофанъ, - помаленьку злодействует в своей рецензии Анна Вербиева ("Ex libris", 7 декабря 2000 г.), а перед тем перечисляет еще: - Не поют катавасию на литургии (а только на утрене)... Не совмещают, тем более в архиерейском храме и на большой праздник, утреню с литургией. И не позволяет монашеский устав есть ветчину в Преображение". Но в целом она дает роману очень высокую оценку.

Итак, владыко Митрофаний наставляет вновь назначенного губернатора фон Гаггенау, как продвинуть Россию по пути цивилизации.

Автор хитро уведомляет читателей, что следующую главку с поучениями об обустройстве России, в духе Солженицына, можно без вреда для сюжета пропустить. Но вряд ли кто пропустит. Главка состоит из трех частей: "О чиновничьем сребролюбии", "О законопослушании", "О достоинстве".

Предисловие звучит так: "Люди бывают разные, есть и хорошие, и плохие, но по большей части они никакие, навроде лягушек, принимающих температуру окружающей среды. Тепло - теплые, холодно - холодные. Надобно сделать так, чтобы у нас в губернии климат потеплел, и тогда люди потеплее, получше станут. Вот в чем единственный долг власти - правильный климат создавать, а об остальном Господь позаботится, и сами люди не оплошают. ...Законность, сытость, просвещение. И более ничего-с".

Начинать надо, уверен Митрофаний, как будто он слушал марксистского агитатора, с сытости. А это вовсе и не марксизм, а здравый смысл. Накормите и полюбите черненькими. А беленькими сами станут.

Получаются своего рода реформы сверху. Главный начальник имеет достоинство, само собой, сыт. Взяток не берет и закон исполняет. Под себя подбирает таких же заместителей. Они не потерпят, чтобы их подчиненные брали взятки и жили бы лучше их. Вот так вниз и пойдет оздоровление. Настанет торжество закона, благолепие и лепота. Рыба гниет с головы, оттуда же она и очищается. Если еще не вся сгнила.

Хотя есть незадача: самый большой начальник - император. Хозяин земли русской. Взяток уж точно, не берет. Наверняка сыт. И достоинство имеет. А вот поди ж ты...

В романе "фандоринского цикла" "Статский советник", тоже "идеологического", глава сыскного департамента корпуса жандармов Пожарский ведет беседу с Эрастом Петровичем. Дело происходит примерно тогда же, когда и события в романе "Пелагия и белый бульдог" - в 90-х годах XIX века, ибо канвой этого романа служит мултанское дело (1892-1896 гг.), когда несколько крестьян-удмуртов из села Старый Мултан Вятской губернии в целях укрепления православия (идея оберпрокурора Победоносцева) были облыжно и предвзято обвинены жандармерией и полицией в совершении ритуальных языческих убийств (суд присяжных при содействии писателя В.Г.Короленко и авторитетнейшего юриста А.Ф.Кони вынес оправдательный приговор).

Шеф жандармов доходчиво объясняет несколько чистоплюйскому Фандорину, что жандармы да полиция - единственная, притом очень тонкая плотина, отгораживающая тоже не толстый слой образованного и культурного населения, который вырос за последние 100 лет, от огромного напора бушующего океана черни. И если прорвет - вам всем несдобровать. В романе "Статский советник" некто Грин, взявший себе псевдоним в честь Григория Гринберга (имеется, надо думать, в виду Григорий Гольденберг - агент 3-й, т.е. самой высокой, степени "Народной воли", попавший в руки полиции еще в 1880 г.) тоже имеет свою правду: он говорит о диких порядках на заводах и фабриках, о голоде крестьян (как раз в 1891 году был), о самоуправстве властей... Только террором против власть имущих можно сдвинуть такую махину.

Наиболее продвинутые жандармские начальники применили такой метод: захваченным террористам следователь говорил, что у властей и революционеров одна цель: улучшение положения в России. Пусть молодые жертвенные романтики поделятся планами, идеями, назовут товарищей, которым нет смысла погибать, да и многих невинных губить, и мы сообща, доведя разумные планы до начальства... Гольденберг, например, рассказал. А потом - Рысаков. Но уже после того, как бросил бомбу в карету Александра II. Гольденберг в результате этих рассказов повесился, Рысакова - повесили на Семеновском плацу (последняя в дореволюционной истории России публичная казнь). И подельники отказали ему в последнем поцелуе. Начал рассказывать и показывать друзей полковнику Судейкину и последний из агентов 3-й степени - Дегаев, но таки исхитрился и убил полковника чернильницей прямо в кабинете, выйдя из кабинета на волю в его одежде. Бежал в Америку не только от жандармов - своих уже многих выдал. Там его следы и затерялись.

Но вернемся к роману "Алтын Толобас" и к нашим дням. Через 300 лет далекого потомка Корнелия фон Дорна Николаса Фандорина (за сотню лет в фамилии буква "о" поменялась на "а") грабят в купе фирменного поезда "Иван Грозный" (!) двое молодцов с применением нервно-паралитического газа (прогресс!). Проводник у них наводчиком, милиционер - прикрытием. Утонченный интеллектуал Николас заносит в свой альбомчик новорусские идиоматические выражения, не отличающиеся от воровского арго. И тут решает применить знания на практике:

"Николас положил неприятному человеку (проводнику - В.Л.) руку на плечо, сильно стиснул пальцы и произнес нараспев:

- Борзеешь, вша поднарная? У папы крысячишь? Ну, смотри, тебе жить.

["Борзеть" - терять чувство меры, зарываться; "вша поднарная" (оскорб.) - низшая иерархия тюремных заключенных; "папа" - уважаемый человек, вор в законе; "крысячить" - воровать у своих, "тебе жить" (угрож.) - тебе не жить - Здесь и ниже пояснения из блокнота Николаса]

- Братан, братан... - зашлепал (проводник) губами, и попытался встать, но Фандорин стиснул пальцы еще сильней. - Я ж не знал... В натуре не знал! Я думал, лох заморский. Братан!

Тут вспомнилась еще парочка уместных терминов из блокнота, которые Николас с успехом и употребил:

- Сыскан тебе братан, сучара. ("Сыскан" - сотрудник уголовного розыска).

- Щас, щас, - засуетился проводник и полез куда-то под матрас. - Все целое, в лучшем виде...

Отдал, отдал все, похищенное из кейса: и документы, и портмоне, и ноутбук и, самое главное, бесценный конверт.

Поистине лингвистика - королева гуманитарных дисциплин, а русский язык не имеет себе равных по лексическому богатству и многоцветию. "Ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий правдивый и свободный русский язык! "- думал Николас, возвращаясь в купе.

Эта опора не раз его выручала в новой демократической России. Нет, право, русские говорят на языке, непонятном не только триста лет назад, но даже и тридцать".

В машине по сотовому говорит новый русский Владик Соловьев, крупный бизнесмен, спаситель (и главный преследователь) Николаса:

"- Ты че, Толян, с клубники упал, как Мичурин?... Ага, щас. Нашел терпилу... Какие, блин, реутовские? Че ты мне гонишь?... Рамсы развести (выяснить отношения) проблем нет, только не плачь потом... Ладно, Толян, забили".

Спрашивается, можно ли считать общество, в котором элита говорит таким языком, несколько криминальным? Общество, в котором к власти пришел уголовный элемент? А если даже и не был таковым, то стал, придя?

Судя по многим перехваченным телефонным разговорам (что само по себе было уголовным деяниям), распечатанным в "Московском комсомольце" через Минкина, словесность российских реальных начальников сильно превосходила вышеприведенные литературные примеры. Хотя бы изобретательным матом. Только и слышалось: стрелка, Толян, наезд, сходняк, Колян, общак, крыша (мат опускаю)... Так говорили прокуроры Степанков, Ильюшенко, Чубайс, Илюшин (помощник Ельцина), Березовский... Да и депутаты Думы применяли все эти "крыши" и "наезды". Разве что без мата.

Интересно, стоял ли такой мат в эпоху Тишайшего? Вряд ли. В людном месте за такое полагались батоги. А если высказывалось как-то применительно к царю или боярину из Близкой думы, то и головы не сносить. Акунин должен знать.

Вот что он пишет: "В ругательстве, не в пример прочим умениям, московиты оказались изобретательны и тонки. Причина тому, по разумению Корнелиуса, опять была в чрезмерной строгости законов. За матерный лай власть карала сурово. По торжищам и площадям ходили особые потайные люди из числа полицейских, по-русски - земских ярыжек, держали ухо востро. Как заслышат где недозволенную брань, кто про кровосмесительное подло кричит, ярыжки такого сразу хватают и тащат на расправу. Только эта мера плохо помогает - от нее ругаются еще витиеватей и злее".

В деловых же разговорах, тем более бумагах, блюли словесный чин.

Архивист и почитатель таланта Акунина Василий Пригодич заканчивает свою последнюю рецензию (www.fandorin.ru; октябрь 2000 г.) так: "Господь милостив, все будет путем на родине нашей, ежели создаются и читаются взахлеб такие увлекательные (светлоумные) романы" .

А что, пожалуй...

Содержание номера Архив Главная страница