Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #26(259), 19 декабря 2000

Семён Резник (Вашингтон)

УБИЙСТВО ЮЩИНСКОГО И ДЕЛО БЕЙЛИСА

МАХАЛИН И КАРАЕВ

Бывший студент Сергей Махалин, как и большинство студентов, был противником царского строя. Однажды его арестовали и несколько месяцев продержали в тюрьме, однако серьезных улик против него не было, и его выпустили. Но вернуться в университет Махалин уже не мог. Он зарабатывал на жизнь частными уроками и бесплатно преподавал в киевских рабочих кружках. Среди рабочих разговоры часто касались дела Ющинского: оно не сходило со страниц газет и будоражило всех. Махалин объяснял рабочим, что все разговоры об употреблении евреями христианской крови - это средневековые предрассудки; "ритуальная" агитация ведется реакционными кругами для травли евреев, чтобы направить против них гнев народных масс, страдающих от бесправия и лишений. Однако подобные объяснения нередко порождали лишь скептические усмешки. Не то чтобы рабочие слепо верили черносотенным газетам, но и нельзя было сказать, что вовсе не верили. Отношение у большинства было такое: "Кто же их, евреев, знает! Все может быть..."

Сергей Махалин видел, что дело об убийстве Ющинского выходит за рамки обычного уголовного дела. Готовилась почва для еврейского погрома, а что это такое, он хорошо знал, так как в юности был свидетелем погрома в местечке Смела, откуда был родом. Да и не только погром готовили черносотенцы. Разворачивалась кампания по манипулированию сознанием масс народа, превращаемых в послушное и агрессивное быдло. Воспрепятствовать этому - значило вырвать массы народа из-под влияния черносотенных идеологов, а это было важно не только для предотвращения погрома, но вообще для будущего России. И все это в тот конкретный момент замыкалось на расследовании убийства Андрюши Ющинского.

Под влиянием таких мыслей Махалин отправился к С.И.Бразуль-Брушковскому и предложил ему свое сотрудничество. Но тот встретил студента настороженно. Он не раз уже подвергался провокациям со стороны охранки и не хотел иметь дело с малознакомым человеком.

Уйдя не солоно хлебавши, Махалин решил не отступаться от задуманного. Но он понимал, что в одиночку многого не добьешься, и написал во Владикавказ своему другу-осетину Амзору Караеву, с которым еще недавно вместе сидел в киевской тюрьме.

Амзор Эльмунзаевич Караев был на пять лет старше Махалина. В тюремном мире он пользовался особой известностью. Несколькими годами ранее, после первого ареста по политическому делу, Караев как-то стразу вступил в конфликт с тюремной администрацией и возглавил борьбу заключенных против произвола тюремщиков. Когда у Караева разболелись зубы, он потребовал, чтобы его отвезли к дантисту, но тюремщики лишь поиздевались над ним. Особо усердствовал один садист-надзиратель, и Караев поклялся ему отомстить. Через пару дней, встретив надзирателя в тюремном дворе, Караев умелым ударом всадил ему в сердце нож.

Состоялся суд, но Караев столь убедительно объясним мотивы своего поступка, что присяжные его оправдали. После этого эпизода надзиратели его не на шутку боялись, зато среди заключенных - как политических, так и уголовников - его популярность стала легендарной.

После освобождения Караев некоторое время жил рядом с Махалиным и пытался вовлечь приятеля в деятельность какой-то революционной организации, то ли эсеровской, то ли анархистской. Но вскоре ему предписали покинуть Киев, что он и сделал во избежание нового ареста.

Махалин решил, что ему нужен именно такой помощник. Получив его письмо, Караев без лишних вопросов приехал в Киев. Однако когда Махалин изложил ему суть дела, он вспылил и даже выхватил браунинг, посчитав себя оскорбленным. В революционной среде еще раньше был пущен слух (по-видимому, агентами охранки), что Караев лишь прикидывается революционером, а на самом деле он - провокатор. И он решил, что, предлагая ему заняться полицейским расследованием, Махалин либо тоже считает его сексотом, либо проверяет его по заданию революционеров. И то, и другое горячий осетин воспринял как смертельную обиду.

С большим трудом Махалину удалось остудить гнев раскипятившегося приятеля и объяснить, что дело об убийстве Ющинского имеет огромное общественное значение и что поиск истинных убийц мальчика ведется не по заданию охранки, а именно для того, чтобы сорвать ее замыслы. Когда Караев понял, о чем идет речь, он забыл о своей обиде и с готовностью включился в дело.

В тюрьме в то время сидел матёрый бандит Фетисов, родственник Веры Чеберяк и ее брата Петра Сингаевского. На этом, а также на авторитете Караева среди уголовников, друзья и построили свой план.

Караев встретился с Петром Сингаевским (Плисом) и сообщил ему, будто Фетисов просил передать "своим", чтобы они устроили ему побег. Плиса эта идея заинтересовала. За первой встречей последовали другие. Караев предложил новому приятелю участвовать в якобы затеянном им вооруженном ограблении, которое сулило большую добычу. При этом он взял с Плиса слово, что ни в каких других делах тот временно участвовать не будет. Караев и Махалин опасались, что Сингаевский засыплется на какой-нибудь мелкой краже и тем самым сорвет их план.

Войдя в доверие к преступнику, Караев сообщил ему, что был вызван в жандармское управление на допрос по одному из прошлых дел и там случайно слышал разговор о том, будто выписан ордер на арест Петра Сингаевского по делу Ющинского.

Плис не на шутку встревожился и сказал, что его "подсевают шмары", то есть сестры Дьяконовы. Все больше паникуя, он стал строить фантастические планы о том, как выкрасть дело из жандармского управления. Завязался откровенный разговор, по ходу которого Сингаевский не только признал свое участие в убийстве Андрюши, но и в подробностях поведал о том, как было дело. Рассказал, как разделывали мальчика в квартире Чеберяк, как ночью выносили труп, как дотащили его до пещеры; как "слаб" оказался Ванька Рыжий, т. е. Иван Латышев, которого даже стошнило.

Когда Караев спросил, почему труп был исколот, Плис со злостью ответил:

- Это придумала министерская голова Рудзинского.

Разговор происходил в гостиничном номере Караева. Следуя предварительной договоренности, к нему как бы случайно зашел Сергей Махалин. Сингаевский замолчал, но Караев заверил его, что это "свой", и предложил повторить рассказ при нем.

Личное признание Сингаевского в присутствии двух свидетелей - это и было то прямое доказательство, которого так не хватало Н.А.Красовскому и С.И.Бразуль-Брушковскому.

ВТОРОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ БРАЗУЛЬ-БРУШКОВСКОГО

К этому времени С.И.Бразуль-Брушковский объединил свои усилия с Н.А.Красовским. После первоначального недоверия он стал сотрудничать и с Махалиным, а затем свел его с Красовским. Вскоре им удалось получить показания парикмахера Швачко, который как-то был арестован по недоразумению и трое суток провел в полицейском участке. Он помнил, как в их камеру ввели Бориса Рудзинского, который там встретил приятеля, и как ночью, лежа на нарах, Рудзинский тихо, но достаточно внятно рассказывал этому приятелю о том, как они "пришили байстрюка", который их выдавал, и как раньше они были неосмотрительны, предполагая использовать его в грандиозном деле по ограблению Софийского собора: им нужен был щуплый паренек, чтобы пролезть между прутьями ограды и открыть изнутри ворота. Швачко лежал близко на нарах и не спал. Его показания стали прямым доказательством участия в убийстве Бориса Рудзинского.

Итак, объединив усилия, частные детективы не только сумели восстановить картину преступления, но и изобличить его основных участников. Их выводы полностью совпали с тем, к чему задолго до них пришел... жандармский подполковник П.А.Иванов. Все подробности дела он знал от Веры Чеберяк. Но сведения от нее он получил не как от обвиняемой, а как от... своего осведомителя. Иванов допрашивал и Бориса Рудзинского, а когда тот вздумал отпираться, устроил ему очную ставку с Верой. На очной ставке Рудзинский все подтвердил.

Однако если частное расследование велось с целью раскрытия истины, то жандармское управление вело его для того, чтобы скрыть.

Фабрикуя ложное обвинение против Бейлиса, власти должны были знать правду, чтобы воспрепятствовать ее выходу наружу. И они узнали ее без особого труда. Потому они и пренебрегли первым заявлением Бразуль-Брушковского: будучи плодом заблуждения, оно было для них не опасно.

Но когда Бразуль выступил с новыми разоблачениями, назвав убийцами Ющинского Веру Чеберяк, Петра Сингаевского, Бориса Рудзинского и Ивана Латышева, с этим уже нельзя было не считаться. Переданное в суд обвинительное заключение против Бейлиса пришлось отозвать, дело направили на доследование.

За бескорыстные поиски правды частные детективы жестоко поплатились. Караева отправили в ссылку - сперва в Якутию, а затем в Енисейскую губернию. Бразуль впоследствии получил год тюрьмы: он якобы не снял шляпу при исполнении гимна "Боже, царя храни" и был осужден за "оскорбление величества". Провел несколько месяцев за решеткой и Н.А.Красовский. Уже во время суда над Бейлисом, как раз в тот момент, когда он давал убийственные для обвинения показания, к нему на квартиру нагрянули с обыском.

Действовали власти и более изощренными методами. Стремясь скомпрометировать Караева и Махалина как главных свидетелей против чеберяковской банды, их объявили секретными сотрудниками охранки. Версия эта перекочевала потом в самые солидные труды о деле Бейлиса, что вынуждает меня остановиться на этом несколько подробнее.

Одной из особенностей описываемой эпохи было то, что она была пропитана азефовщиной. Многие молодые люди, очертя голову бросавшиеся в революционную деятельность, при первых же соприкосновениях с Охранным отделением с непонятной легкостью становились сексотами. Иные давали подписку о сотрудничестве, но свои связи в охранке использовали для того, чтобы ее надувать, и через какое-то время настолько запутывались в двойной игре, что сами не знали, кто же они прежде всего - революционеры или агенты полиции. Евно Азеф и Георгий Гапон, Дмитрий Богров и Роман Малиновский - лишь наиболее известные фигуры из бесконечно длинного ряда двойных агентов. Но есть ли основания зачислять в этот ряд Сергея Махалина и Амзора Караева?

Выводя агентов на чистую воду, в революционных кругах выясняли, кто именно и когда их завербовал, кому и какие сведения они давали и сколько за это получали. В отношении Махалина и Караева таких данных ни во время суда над Бейлисом, ни позднее, когда были открыты архивы Охранного отделения, не обнаружилось. А.С.Тагер нашел в полицейской переписке по поводу Караева сообщение о том, что он был секретным сотрудником, но оказался "недобросовестным". Это надо понимать таким образом, что подписку о сотрудничестве он дал, но фактически никаких сведений охранке не поставлял. Но и сама его подписка в полицейских архивах не найдена.

В связи с действительной или мнимой причастностью Караева к охранке за кулисами процесса разгорелись бурные споры. Прокурор О.Ю.Виппер боялся личного присутствия Караева на суде. Слишком сильное впечатление производили его показания, имевшиеся в материалах предварительного следствия, и прокурор не хотел, чтобы Караев их усилил личным присутствием. Однако представитель гражданского иска член Государственной Думы Г.Г.Замысловский, полагал, что, напротив, Караеву следует дать возможность выступить на суде, а затем разоблачить его как агента охранки и тем самым дискредитировать его.

Победила точка зрения прокурора. В результате был "задействован", как сейчас говорят в России, громоздкий полицейско-бюрократический аппарат империи, чтобы не допустить появления Амзора Караева в зале суда. (Не потому ли, что Караев вовсе не был сексотом и скомпрометировать его было бы очень трудно?) В то время, как по официальным каналам в Енисейскую губернию был направлен вызов Караева в суд, секретно туда же было направлено предписание не давать ему разрешение покинуть место ссылки и категорически исключить возможность побега. Чтобы обеспечить выполнение столь важного приказа, губернатор приказал арестовать Караева. Все время суда он содержался под стражей и так и не появился в Киеве.

Что касается Махалина, то относительно его причастности к охранке нет и таких хлипких данных. На суде Замысловский, допрашивая жандармского подполковника П.А.Иванова, настойчиво добивался от него признания в том, что Махалин был его секретным сотрудником. Но не добился. И вовсе не потому, что Иванов не имел права разглашать служебную тайну. На карте стоял престиж империи. В интересах того, чтобы скомпрометировать такого ключевого свидетеля защиты, каким был Махалин, Иванову, конечно же, разрешили бы раскрыть агента, к тому же тоже "недобросовестного". Но он этого не сделал. (Впоследствии, как увидим, недоказанный слух о сотрудничестве Махалина с охранкой стоил ему жизни...)

Совершенно иначе отнеслись власти к подлинным убийцам Ющинского -Ивану Латышеву, Борису Рудзинскому и Петру Сингаевскому. Чтобы снять с себя обвинение в убийстве, они явились с повинной и заявили, что вечером того самого дня, когда был убит Андрюша, они ограбили на Крещатике магазин оптических товаров. Кто-то им подсказал (возможно, сама охранка), что такое признание обеспечит им алиби.

Однако по делу об ограблении магазина их не привлекли, следствие даже не было начато. По-видимому, такого ограбления вообще не было, но если и было, то около десяти часов вечера, а убийство произошло около полудня.

Во время суда над Бейлисом, допрашивая свидетеля Петра Сингаевского, защитник Оскар Грузенберг спросил, почему тот считает, что участие в ограблении магазина освобождает его от обвинений в убийстве Андрюши, которое произошло часов на десять раньше. Сингаевский не знал, что ответить, но на выручку ему поспешил гражданский истец Замысловский. Он стал растолковывать, что ограбление магазина - дело сложное, к нему надо тщательно подготовиться, и поэтому Сингаевский и его сообщники были заняты с самого утра: убивать в тот день им было некогда. В этом якобы и состоит их алиби.

Сами бандиты были менее находчивы. Ванька Рыжий (Иван Латышев), попавшись на другом преступлении, на допросе у следователя вдруг стал давать откровенные показания по делу Ющинского. Спохватившись, он понял, что наговорил лишнего. Перед тем, как подписать протокол допроса, он почувствовал жажду. С разрешения следователя он подошел к окну, где стоял графин с водой, и неожиданно выбросился из него. Кабинет находился на четвертом этаже, и преступник разбился насмерть.

Свидетели Сингаевский и Рудзинский, тоже попавшиеся на различных ограблениях, в судебный зал во время процесса Бейлиса были доставлены под стражей. При очных ставках Сингаевского с Махалиным и Рудзинского с Швачко они растерялись. Особенно подавлен был Сингаевский. Он отрицал, что сам рассказывал Махалину и Караеву об убийстве, но держался так неуверенно, что зал затаил дыхание. Казалось, еще секунда - и Плис признается в убийстве перед всем миром. Но тут снова вмешался Замысловский и буквально заткнул рот убийце, как раньше Вера Чеберяк закрывала поцелуями рот своему умиравшему сыну.

Можно не сомневаться, что если бы вслед за Махалиным на очной ставке с Сингаевским выступил и Караев, преступник не выдержал бы. Однако Караев, как мы знаем, в это время сидел в тюрьме в далекой Енисейской губернии. Распоряжение о его аресте с целью недопущения его явки на суд исходило от министра внутренних дел Николая Алексеевича Маклакова. Вместе с министром юстиции Щегловитовым Маклаков чинил прямое беззаконие, чтобы не допустить разоблачения истинных убийц Ющинского.

А в это время в зале суда пятеро защитников Бейлиса вели героическую борьбу за раскрытие правды. Возглавлял бригаду член Государственной Думы Василий Алексеевич Маклаков, родной брат министра. Трудно найти более яркое свидетельство того, как глубоко дело Бейлиса раскололо все русское общество, нежели это противостояние двух братьев.

ОБВИНИТЕЛИ И ЭКСПЕРТЫ ОБВИНЕНИЯ

Суд над Бейлисом начался 25 сентября 1913 года. После решения процедурных вопросов началось чтение обвинительного акта - одного из самых позорных документов, когда-либо фигурировавших в таком качестве.

Поскольку каких-либо серьезных улик против Бейлиса не было, то обвинительное заключение построили на доказательствах невиновности Веры Чеберяк и ее шайки, сдобренных клеветническими выпадами против иудаизма и вообще евреев.

Правда, прокурор О.Ю.Виппер не раз заявлял, что на данном суде обвиняется не еврейский народ и не еврейская религия, а только один Мендель Бейлис. Но если официальный представитель государственной власти вынужден был прикрывать откровенно антисемитскую направленность суда фиговыми листочками этих жалких оговорок, то лица, поддерживающие гражданский иск, бесстыдствовали во всей наготе. Официально они представляли интересы матери убитого мальчика, но интересы Александры Приходько беспокоили их меньше всего. Оба гражданских истца Георгий Замысловский и Алексей Шмаков были видными идеологами "Черной сотни". Их цель состояла в том, чтобы любой ценой добиться осуждения Бейлиса и всего еврейского народа. В этом они видели средство подавления оппозиции и сплочения народа вокруг царя и трона.

Георгий Замысловский, как уже упоминалось, был одним из главарей фракции правых в Государственной думе - наряду с доктором А.И.Дубровиным, В.М.Пуришкевичем, Марковым-Вторым. Другой гражданский истец, Алексей Шмаков, был не менее известен. Старый юрист, он начал свой поход против евреев еще в 80-е годы XIX века. Шмаков переводил и комментировал труды немецких антисемитов и сам писал огромные трактаты о вредоносности евреев, об аморальности иудейской религии, о тайном заговоре евреев и масонов против человечества. Среди антисемитов он слыл самым крупным знатоком еврейской религиозной литературы, хотя на иврите не читал. На самом деле, он был знатоком антисемитской литературы. Черпая из нее различные мифы о еврейских "злодействах и зверствах", он умел придавать им наукообразную форму.

Эти два гражданских истца и обвиняли Бейлиса и вообще евреев в "употреблении христианской крови в ритуальных целях".

Не менее важную роль играли в процессе эксперты, поддерживавшие обвинение. Один из них, профессор судебной медицины Д.П.Косоротов, продал свою совесть ученого за четыре тысячи рублей, которые ему были выданы лично начальником Департамента полиции Степаном Петровичем Белецким из особого секретного фонда - две тысячи до и две тысячи после процесса. Однако об этом стало известно только после февраля 1917 года, когда были открыты секретные архивы и сам Белецкий дал откровенные показания Следственной комиссии Временного правительства. А на суде профессор Косоротов авторитетом ученого-медика подтверждал, что убийство Ющинского могло иметь ритуальный характер.

Другой эксперт обвинения, профессор И.А.Сикорский, психиатр, за свою "экспертизу" получил даже больше - - 4500 рублей. И, надо сказать, он честно их отработал. В своем выступлении на суде он не касался научных проблем, связанных с его специальностью. Трибуну суда он использовал для произнесения зажигательной антисемитской речи. Защитники пытались протестовать, но Сикорский, поощряемый председателем суда Федором Алексеевичем Болдыревым, договорил до конца и произвел вполне определенное впечатление на присяжных.

Однако наиболее важной была религиозная экспертиза, ибо именно специалисты по еврейской религии должны были дать ответ на центральный вопрос: предписывает ли иудаизм употребление христианской крови или нет.

Среди православных богословов не нашлось ни одного авторитетного человека, которого обвинение рискнуло бы выставить на суде в качестве эксперта. В следственном деле имелись показания архимандрита Амвросия, который был наместником Почаево-Успенской лавры. Но, по его собственном словам, вопроса о ритуальных убийствах он не изучал, а только слышал об этом от других священников и монахов, включая выкрестов, то есть евреев, принявших православие. В качестве эксперта выставить этого архимандрита было, конечно, невозможно.

На суде давал показания еще один архимандрит, Автоном, рожденный евреем, но принявший православие в десятилетнем возрасте. Он тоже никаких специальных знаний по интересовавшему суд вопросу не имел, но якобы знал несколько случаев, когда евреи избили и даже убили своих бывших единоверцев, перешедших в христианство. В эксперты архимандрит Автоном тоже не годился, да и свидетельские его показания отношения к делу не имели. Обвинители, скорее всего, вызвали его с одной целью: ряса священнослужителя должна была произвести нужное впечатление на малограмотных, но богобоязненных присяжных.

А для религиозной экспертизы обвинителям пришлось прибегнуть к услугам католика, магистра богословия ксёндза Иустина Пранайтиса, да и того удалось отыскать только в Ташкенте, куда он был сослан из родной Литвы за какие-то финансовые аферы и махинации.

Ксендз Пранайтис и оказался тем человеком, который осмелился под присягой, на глазах всего мира, пристально следившего за процессом, возвести кровавый навет на целый народ.

Пранайтис приводил цитаты из Талмуда, из которых следовало, будто евреи - враги всего человечества; будто они ненавидят христиан и ежедневно проклинают их в своих молитвах; будто их религия позволяет и даже предписывает обманывать христиан, всеми правдами и неправдами захватывать их имущество, быть клятвопреступниками, лицемерами, и, наконец, будто при многих иудейских обрядах, а особенно при изготовлении пасхального хлеба-мацы, евреям предписывается добавлять христианскую кровь, которую они добывают, убивая младенцев.

Защитники попросили ксендза Пранайтиса указать, в каких именно трактатах Талмуда имеются приводимые им тексты. На это эксперт ответил, что не взял с собой своих записей, а по памяти ссылки делать не может. Тогда защитники предоставили ему Талмуд - с тем, чтобы он отыскал и перевел приводившиеся им цитаты. Пранайтис ответил новой уловкой: цитированные им места имеются-де не во всех изданиях Талмуда, а только в некоторых, очень редких, достать их почти невозможно (он назвал издания 300-летней давности). Однако защита, под смех зала, ответила, что у нее есть и эти издания, и Пранайтис оказался припертым к стене.

Бросившиеся на выручку представители обвинения стали протестовать против того, что защита "устраивает экзамен" эксперту, но защитник О.О.Грузенберг возразил, что, по закону, стороны допрашивают эксперта так же, как и свидетеля. При этом могут быть поставлены такие вопросы, цель которых состоит в том, чтобы изобличить свидетеля или эксперта во лжи. Иначе говоря, предлагая Пранайтису указать, из каких именно мест Талмуда он почерпнул свои сведения, защита не экзаменует его, а пытается продемонстрировать, что он лжет.

Стремясь спасти положение, А.С.Шмаков сам устроил экзамен Пранайтису. Он задавал эксперту бесчисленные вопросы, построенные по одному типу: "Известно ли вам, что..." - и дальше следовала очередная клевета на евреев.

Пранайтису надо было только отвечать: "Да, известно". Но ксендз так растерялся, что в большинстве случаев либо молчал, либо отвечал: "Не знаю".

Окончательным посрамлением Иустина Пранайтиса должны были стать буллы римских пап, в которых католикам запрещалось обвинять евреев в ритуальных убийствах. В буллах говорилось, что подобные обвинения ни на чем не основаны и представляют собой лишь темный предрассудок. Тексты булл неоднократно воспроизводились в печати, в том числе и в русской прессе во время жарких дебатов, предшествовавших процессу.

Когда один из защитников задал Пранайтису вопрос, как он, будучи католическим священником, может поддерживать кровавый навет вопреки обязательным для католиков предписаниям Святейшего Престола, Пранайтис, не моргнув глазом, заявил, что никаких папских булл на этот счет никогда не было, это-де все еврейские фальсификации. Защита тотчас обратилась к суду с ходатайством: немедленно запросить Ватиканский архив о снятии заверенных копий с соответствующих булл и пересылке их в Киев. Отклонить такое ходатайство судья не мог. Однако одновременно с запросом в Ватиканский архив было направлено секретное предписание российскому посланнику в Ватикане. Министр иностранных дел С.Д.Сазонов инструктировал его задержать отправку этих документов в Киев.

Неожиданное вмешательство в это грязное дело министра иностранных дел могло произойти только по прямому требованию императора. Таким образом, цепь замыкается: над фабрикацией ложного обвинения Менделя Бейлиса и вообще евреев в ритуальном убийстве Андрея Ющинского работала вся государственная машина, возглавлявшаяся царем и орудовавшая заодно с воровской шайкой.

Посланник при папском дворе четко выполнил предписание. Копии, снятые с подлинных папских булл, прибыли в Киев после окончания процесса, когда надобность в них уже отпала.

Окончание следует

Содержание номера Архив Главная страница