Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №25(258), 5 декабря 2000

Владимир НУЗОВ (Нью-Джерси)

Главный капитал - Читатели

Интервью с поэтом Владимиром Вишневским

 

Не думаю, что чем "больше поэтов - хороших и разных", тем лучше. Хороших - да, а от рифмующих "поздравляю" с "желаю" - увольте. Беспомощное стихоплетство, которым часто страдают даже серьезные, уважаемые люди, вызывает чувство неловкости. Почему-то никто не отваживается на юбилее спеть, все норовят сказать - в рифму...

Мой собеседник пишет странные стихи - об одной строке. Не потому, что не умеет рифмовать, - начинал он с "нормальных" стихов. Просто окрыленный когда-то чеховским афоризмом "Краткость - сестра таланта", Владимир Вишневский достиг в изобретенном им жанре головокружительных высот. Впрочем, говорить "высоким стилем" о Вишневском опасно - засмеет напрочь...

- Я известен как автор одностиший, которые часто цитируются и которые создали здесь, в России, и среди русской диаспоры Америки и Израиля некий новояз с массой последователей и подражателей. Это приятно, конечно, но будем считать, что это только видимая часть айсберга, если айсберг, конечно, есть. Я пишу и традиционные стихи, когда-то был лириком. Мои одностишия - это то, что создало мне некоторую известность, то, с чем ассоциируют мое скромное имя - Владимир Вишневский.

- Я хочу, Володя, привести несколько ваших одностиший, а вы их, пожалуйста, прокомментируйте.

Я помню всех, кто не перезвонил.

Все, уходи, а то сейчас привыкну.

Дюймовочка, и ты - антисемитка?

И долго буду тем любезен я и - этим...

- Эти одностишия как раз не являются расхожими. Первое - одно из самых моих любимых, и не только мое, а и моего доброго знакомого Валентина Иосифовича Гафта. "Старик, это гениально", - сказал он. Это одностишие мною выстрадано, и в своей новой книжке "Басни о Родине" я из него сделал коллаж: лица всех ньюсмейкеров нашего времени - от Шварценеггера до Мадонны, и через него проходит этот рефрен: "Я помню всех, кто не перезвонил".

С некоторой иронией отношусь к авторскому чтению, хотя считаю, что оно может быть выигрышным при хорошем публичном авторском исполнении. Я довольно часто "озвучиваю", как теперь говорят, свои одностишия.

Летом побывал в Америке, где у меня прошло немного концертов, точнее, не так много, чтобы это было не в радость.

Вы привели одностишие про Дюймовочку, я его люблю, но в Израиле наибольшим успехом пользовалось не это, а другое, когда я, глядя на веселые лица слушателей, читал:

Исход семитов - не всегда летальный...

- Володя, вы член Союза писателей? И если да, то какого?

- Я не очень слежу за борьбой Союзов, хотя являюсь членом Союза российских писателей. В свое время был принят в Союз писателей СССР - принят в тот момент, когда уже плюнул на это, избрал независимую позицию и впервые в жизни не нарушил завет Воланда: "Никогда, никого, ни о чем не просите". И когда я понял, что вполне могу прожить без Союза писателей своими книгами и выступлениями, меня после так называемого путча кооптировали в Союз писателей в числе "молодых". Так что у меня сохранился билет члена Союза писателей СССР. А не далее как месяц назад я был принят в Российский ПЕН-центр, что, наверное, более известно и более интересно.

Ко всем этим членствам я отношусь не так, как в юности, - тогда для меня это, естественно, было знаком причисленности к некой касте. Как только я стал адекватно понимать, что это не заменит ни одинокого сидения за столом, ни выпуска книг - я стал относиться к Союзу писателей как к корпорации, которая в жизни иногда пригождается. У меня были такие советские стихи:

И это мы, и наш понятный спех,
и веер всепонятных ситуаций,
стремимся заручиться дружбой тех,
в чьей помощи не дай нам Бог нуждаться.

Не хотел бы я использовать для себя те скромные правозащитные возможности, которые нам сулит Союз писателей или Пен-центр. Надеюсь, мне это не пригодится.

- Но есть еще неплохая организация под названием Литературный фонд...

- Она уже больше виртуальная. Бюллетени я не сдаю, хотя поликлиникой Литфонда пользуюсь. Он подвергся пошлым современным разделам, бореньям. Подробностей не знаю и не хочу в этом участвовать. Надеюсь, что Литфонд относится ко мне хорошо, в чем-то пригодится, но беззастенчиво-прагматично использовать его не буду.

- Вернемся к вашему творчеству. Ваши книги "Прожиточный минимум-1" и "Прожиточный минимум-2" необычно изданы, имели большой читательский успех...

- Эти книги задуманы мной как пародия на прикладной товар, на прикладное использование чего-то и буквально стали карманными и настольными. Это книги для очень занятых людей, когда на вторую строчку у читателя не хватает ни сил, ни времени, то есть прочитывается только первая строка, и в ней поэт должен успеть сказать все. Это книги для ношения в кармане, в дамской сумочке, держания под подушкой.

- Кстати, Володя, а какой сейчас прожиточный минимум в Москве?

- У всех по-разному. Официальный прожиточный минимум и есть официальный, то есть печально смехотворный, с которым не хочется ассоциировать нормальную жизнь нормальных людей, которые заслуживают лучшего. Во всяком случае, если литератор может жить своим трудом, - а мне пока это удается - то я хотел бы, чтобы прожиточный минимум был высоким и у тех моих коллег, которые меня не любят.

Я про себя однажды высказал такой экспромт: отдайте это лучше всем, а я как нуждался, так и нуждаюсь, но на своем уровне. И еще, чтобы закрыть тему, вспомню свое давнее, однако всегда актуальное двустишие:

От сдачи посуды на старости лет,
о, не зарекайся, советский поэт!

Сейчас "советский" надо заменить на "российский", а "посуду" можно заменить на "бутылки". Нет, эта тема неисчерпаема! У меня есть такое лирическое четверостишие:

И поезд мне был с ночевой,
вагон возлежащего класса,
и снилось мне все, отчего
в России нельзя зарекаться.

Тюрьма и сума - важные категории жизни в России, поэтому "не зарекайся" надо всегда иметь в виду. Мера всех ценностей в России - это пребывание на свободе.

- Но на свободе все-таки лучше пребывать сытым...

- Безусловно, но я считаю, что мы недостаточно ценим то, как здорово быть свободным. Я не нагнетаю какого-то российского мистицизма, разной достоевщины - в пародийном смысле, не говоря ничего плохого о великом русском писателе. И повторяю открытым, грубым текстом: мы не ценим свободы. Не обязательно ее терять, чтобы понять, как это сладко и здорово!

Каждый раз, когда я в любую погоду выхожу из дому, когда откупориваю, как шампанское, подъезды, я проигрываю модель выхода на свободу, хотя лишался ее только на время службы в армии. Лучше оценить по эту сторону, как здорово быть свободным, как много возможностей не используем!

- А с "держать и не пущать", с цензурой, с "русским поэтом еврейской национальности" вы в советское время сталкивались?

- Как ни соблазнительно реваншироваться с бесправной юностью, я не могу сказать, что меня слишком угнетали, что я испытывал больший, чем другие, антисемитизм по отношению к себе - ничего подобного! Сейчас я, может быть, идеализирую прошлое - с одной стороны. С другой - думаю прежде всего о тех, кто мне помогал. Их не так много, и не такая уж это была помощь - я, быть может, с врожденным чувством благодарности эту помощь гипертрофирую. Меня печатали, я не был слишком большим конформистом - но все-таки конформистом был. С другой стороны, у меня нет ничего такого напечатанного, за что мне было бы стыдно. Я никогда не был абсолютно непечатающимся автором - никогда. И вслед за Давидом Самойловым благодарен всем, кто мне мешал. За то, что у меня в юности, в 1979 году, не вышла книжка, я благодарен судьбе, потому что это была бы некачественная книжка - в смысле качества стихов. А теперь любую из десяти моих книг не стыдно подарить незнакомой женщине.

В 1989 году я, автор уже двух книг, понял, что если подам сейчас заявление в Союз писателей, меня протащат мордой по асфальту, хотя это не факт. Но когда я, повторюсь, понял, что обойдусь без них, меня приняли в Союз. Я сам сейчас стараюсь помогать, пишу предисловия к книжкам молодых поэтов, понимая, как трудно кого-то просить. Но стараюсь это делать так, чтобы тем, кто ко мне обращается, было бы комфортно.

Сейчас быть поэтом или литератором в России неприоритетно. Ощущение такое, что мы были одними из последних, кто успел в этот поезд вскочить. Меня, собственно, когда-то соблазнил и погубил - в хорошем смысле слова - пример поэтов-шестидесятников Евгения Евтушенко и Андрея Вознесенского. Они последние показали, как сладко быть в России поэтом.

- Вы с ними поддерживаете отношения?

- Конечно. Особенно теплые отношения у меня с Андреем Андреевичем, а Евтушенко включил мои стихи в антологию "Строфы века", причем, это лирические стихи, а не иронические. Для меня это очень лестно... Правда, он в предисловии прошелся по моему поводу: был, мол, когда-то лириком, а стал ерником.

В книжке "Басни о Родине" у меня много приветов Вознесенскому.

На телевизионную программу "Тема" Вознесенский пригласил из поэтов только вашего покорного слугу. Я сочинил "Поздравление - 20001" - подражание Вознесенскому и прочитал его:

В режиме и для Андреича Андрея
20001-й год -
21 очко,
растянутое, как батарея.
20001-й.
Вот.

Всегда, когда случается какой-то информационный повод и я понимаю, что это тема не моя, а Вознесенского, я, говоря журналистским языком, вставляю ему перо. Поясню. Весной, когда Москву поразил компьютерный вирус, я как бы опередил Вознесенского, написав:

Вознесенский Андрей Андреич,
зная лично музу твою,
я уверен, стихи твои встречу
про компьютерный вирус.
Ай лав ю.

Господи, заходит ум за разум.
Каждой птице плыть к кораблю.
Если разносится, как зараза,
как спид интернетовский -
я тебя люблю.

Но лавирует лодка,
уходя от братвы,
интернет-группировка,
виртуалы Москвы.

- А вы знали Александра Иванова? Он писал пародии на многих поэтов, в том числе и на Вознесенского...

- Ну, Иванов был и остается классиком жанра пародии, тогда как я в нем - любитель. Издательство "Эксмо" выпустило недавно том "Пародия", основной автор которого по праву - покойный Александр Александрович.

Мы успели с ним подружиться в последние 5 лет его жизни, перешли на "ты", и те гастроли, которые мы с ним готовили, были именно в Америку, в 1996 году. Возможно, если бы он поехал с нами в Америку, а не в свой домик в Испании, остался бы жив. Может быть, это примитивная мистика, но кто знает... Я написал о нем воспоминания - меня очень об этом просили, хотя считаю, что право на воспоминания имеют те, кто его дольше знал. Его совершенно примитивно, по чисто внешним признакам, сравнивают с Дон Кихотом, каковым он не был, да и слава Богу. Но в последние годы он настолько простодушно, совершенно по-донкихотски бросился в борьбу против коммунизма, что накликал на себя довольно ироничное, местами даже брезгливое непонимание со стороны коллег. "Опять, - говорили они раздраженно, - Иванов со своими политическими стихами". Помните, он перелицевал известную песню "Поручик Голицын", поиздевавшись: "Парторг Оболенский, инструктор Голицын..."?

Он умер в День независимости России, 12 июня 1996 года. В этом есть некая символика: приехал из Испании, чтобы митинговать, агитировать за Ельцина, которого избирали на второй срок. И так все драматически кончилось...

- Во всех смыслах. Ведь Ельцин, за которого агитировал чистейший, порядочнейший Саша Иванов, оказался бесчестным политиком, окружившим себя обыкновенными жуликами.

- Не стоит преувеличивать роль Александра Иванова в том, что Ельцин остался президентом на второй срок. Роль и вину, поскольку многие наши идеалистические представления опошлились жизнью. Подобно тому, как я сохраняю верность шестидесятникам, я, по ассоциации, сохраняю благодарность Горбачеву. Наверное, если бы он не сделал того, что сделал - может быть, неосознанно! - мы бы из застоя не вышли, все было бы сейчас в России иначе. Важно быть кому-то благодарным за что-то. Я говорю о тех фигурах, которые мы с вами сейчас обсуждаем, а не осуждаем.

- Вспоминаю, как полгода назад в Нью-Йорке впервые в жизни увидел Горбачева "живьем". Он вошел в зал, где сидели делегаты Второго Всемирного конгресса русскоязычной прессы. И меня, вместе со всеми, какая-то сила вынесла из кресла, и я вместе со всеми совершенно икренне ему аплодировал.

- Недавно я написал не очень привычные для себя стихи о нем, запомнившемся своими оговорками. Я уж не говорю о современных политиках, которые своими историческими оговорками обессмертили свое имя. Черномырдин, например: "Хотели как лучше, а получилось как всегда". Итак, "горбачевские" стихи:

Наступят на мозоль, и сразу: "Ой!",
и сразу матом, и давай ругаться.
Весь мир страдает во главе со мной,
увы, неадекватностью реакций.

Я помню гнев и силу своих рук,
мне не забыть и ноги свои ватны,
и вывожу из жизни, а не вдруг,
как закадычный парадоксов друг:
реакция всегда неадекватна.

Михал Сергеич! Есть кому за что
мне благодарным быть и как поэту:
тогда оговорились хорошо
насчет асимметричности ответа.

И кто в мой адрес умышляет зло,
пусть знает, вероятный наш обидчик,
ему со мною крупно повезло:
отвечен будет он асимметрично!

- Несколько лет назад в одной нью-йоркской русской газете появилось сообщение о том, что вы решили эмигрировать и чуть ли не завтра прилетаете. Но вы не прилетели...

- Не знаю, откуда взялась эта деза. Я не думал эмигрировать, у меня в Москве работа, друзья, жизнь. На данном ее этапе все вопросы о вероятности эмиграции сняты - ни в Израиль, ни в Америку, ни куда бы то ни было я не собираюсь уезжать, хотя бывать в вашей стране очень приятно. В ближайшие годы я намертво привязан к Москве. Здесь меня знают в лицо, и мне трудно представить себя в городе, где меня в лицо не знают. Это, конечно, наркотик, порождающий новую зависимость. Каждый день мне скрашивают жизнь мои читатели - главный мой капитал, которому не страшен дефолт.

Содержание номера Архив Главная страница