Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №24(257), 21 ноября 2000

Семен РЕЗНИК (Вашингтон)

Убийство Ющинского и дело Бейлиса

Предлагаемая вниманию читателей документальная повесть основана на анализе первичных и наиболее надежных вторичных источников, к которым я отношу трехтомную стенограмму процесса под названием "Дело Бейлиса" (Киев, 1913); второй и третий тома семитомного издания "Падение царского режима. По материалам чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства", (Ленинград, Гос. изд-во, 1925-1927); автобиографию М.Бейлиса "История моих страданий" (на английском языке, Нью-Йорк, 1926); статьи В.Г.Короленко; Н.Д.Набокова, воспоминания непосредственных участников процесса, в особенности адвоката О.О.Грузенберга, а также исследования А.С.Тагера "Царская Россия и дело Бейлиса" (1933) и Мориса Самюэла "Кровавый навет" (1966; русский перевод, Нью-Йорк, 1976). Пользовался я, конечно, и многими другими материалами, помогающими воссоздать дух и реалии времени.

От автора

"БАЙСТРЮК" АНДРЮША ЮЩИНСКИЙ

Андрюша Ющинский исчез в субботу 12 марта 1911 года.

Он жил на Слободке, в одном из бедных районов Киева. С утра он, как обычно, похлебал постного борща, надел старенькое пальто и шапку, стянул ремешком свои книжки и тетрадки и отправился в Духовное училище при Свято-Софийской семинарии, где учился. Но в школе его в тот день не видели.

После школы он должен был поехать в город купить пистонов. Деньги на это ему дала тетка Наталья Нежинская, сводная сестра его матери. К ней он и должен был явиться из города. Наталья имела небольшую коробочную мастерскую, поставлявшую коробки одному из Киевских магазинов. Еще она знала переплетное дело и иногда подрабатывала этим ремеслом. Женщина одинокая, она был сильно привязана к племяннику, платила за его обучение, помогала готовить уроки, вообще делала все возможное, чтобы вывести его в люди. Она знала, что на родную мать Андрюши полагаться нельзя.

Сводная сестра Натальи, Александра Ющинская, в молодости была бойкой девицей и целомудрием не дорожила. Обрюхатил ее некий Феодосий Чирков. Он жил с Александрой около двух лет, но покрыть грех венчанием не торопился. Поэтому при рождении Андрюша получил фамилию матери, а не отца.

Когда Александра забеременела второй раз, Феодосий и вовсе ее оставил, решив податься на Дальний Восток, попытать там счастья. Правда, от сына Феодосий не отрекался. Разделив с младшим братом Василием выручку от полученного в наследство и проданного за 4000 рублей домишки, Феодосий даже вознамерился положить свою долю в банк на имя Андрюши, чем обеспечить будущее мальчика. Но благого намерения он не исполнил: денежки утекли в кутежах и попойках. Что произошло с Феодосием после отъезда из Киева, осталось невыясненным. Его пытались вызвать на суд в качестве свидетеля, разыскивали по всей империи, да так и не нашли.

Между тем, у своей сводной сестры Натальи Нежинской Александра Ющинская познакомилась с молодым переплетчиком Лукой Приходько. Статный молодец был лет на восемь моложе Александры, но сильно ей приглянулся. Желая соединить с Лукой свою жизнь, она пустила в ход не только женские чары. Как-то так получилось, что всей округе стало известно (и, разумеется, дошло до Луки) о наследстве в две тысячи рублей, якобы доставшемся Андрюше от его непутевого отца. Для таких бедняков, каким был Приходько, это было целое состояние. К каким еще ухищрениям Александра прибегала, неизвестно, но только своего добилась: Лука предложил ей руку и сердце.

Свою копейку - до тридцати рублей в месяц - Лука Приходько добывал тяжким трудом. Его рабочий день был таким долгим и отнимал столько сил, что он вместе с другими рабочими часто оставался ночевать в переплетной мастерской хозяина Колбасьева, а домой являлся только в субботу вечером.

Пасынка, оказавшегося, вопреки ожиданиям, абсолютно неимущим, Лука не жаловал и часто попрекал жену "байстрюком", которого она приблудила, а он должен был кормить и растить. Александра тоже держала незаконного сына в черном теле - особенно после того, как появились на свет двое законных. Андрюша служил хоть и невольным, но постоянным напоминанием о ее позоре. Из-за него вспыхивали ссоры в семье. Александра боялась, что из-за "байстрюка" потеряет мужа. Так что дома мальчику перепадало куда больше тумаков и окриков, чем родительской ласки. Он старался реже попадаться на глаза матери и отчиму, много времени проводил на улице, уроки готовил обычно у тетки Натальи и часто оставался у нее ночевать. По сравнению с супругами Приходько Наталья, вырабатывавшая от восьмидесяти до ста рублей в месяц, считалась зажиточной. Она и вносила плату за обучение мальчика - десять рублей в месяц. Она же и подкармливала его.

Когда в субботу 12 марта Андрюша не явился домой, Александра Приходько не обеспокоилась, решив, что мальчик остался у сестры, как то не раз бывало и раньше. Наталья Нежинская, со своей стороны, тоже не видела резона поднимать тревогу. Она, правда, удивилась, что мальчик не пришел к ней в послеобеденное время, как было условлено, но решила, что, по-видимому, он дома у матери.

Только наутро жившие по соседству сестры выяснили, что мальчика не было ни у одной из них. Александра и Лука отправились в Духовное училище, но узнали только, что накануне он там не появлялся. Они стали искать Андрюшу всюду, где только могли, а через два дня поздно вечером явились в редакцию газеты "Киевская мысль" с просьбой опубликовать сообщение о его пропаже.

В редакции в эти часы дежурил сотрудник Барщевский. Выйдя в приемную, он со слов матери и отчима записал основные сведения об Андрюше. Прежде чем отправить заметку в набор, он решил сказать им несколько ободряющих слов. В газету часто приходят безутешные родители, но дети, как правило, отыскиваются. Мальчик, мол, скорее всего начитался приключенческих книжек и отправился в путешествие. Вот-вот его накроют на какой-нибудь железнодорожной станции и вернут целым и невредимым.

Однако, говоря все это, Барщевский заметил, что его посетители вовсе не нуждаются в утешении. Отчим, слушая журналиста, как-то странно усмехался, да и мать не плакала, не ломала рук, не выказывала вообще никаких признаков беспокойства. А когда Барщевский сказал о вероятном путешествии, она тоже криво усмехнулась. Такая реакция матери поразила Барщевского. Через несколько дней, когда был обнаружен труп мальчика, он вспомнил о ее странном поведении. Посоветовавшись со знакомым следователем о том, могут ли его наблюдения представить интерес для тех, кто ведет расследование этого убийства, и получив утвердительный ответ, он счел своим долгом дать официальные показания по делу об убийстве Андрюши Ющинского.

ЛУКЬЯНОВКА

Предместье Лукьяновка пользовалось у киевлян недоброй славой. Здесь жил разношерстный люд, перебивавшийся, по большей части, грошовыми заработками и любивший повеселиться и погулять, когда перепадал лишний полтинник.

Местность здесь была пересеченная, изрезанная оврагами, с обширными пустырями, зарослями кустов и деревьев, с закоулками, где с наступлением сумерек лучше было не появляться. В крутых склонах оврагов были вырыты пещеры - в летнюю пору в них уединялись местные парочки. Нередко из пещер слышны были песни и разливы гармоники: здесь любили сходиться воровские компании, чтобы обмыть очередную удачу, а заодно и обмозговать свои будущие подвиги.

Но оживленно здесь бывало только летом. В зимнее время тут наметало огромные сугробы; весной они долго таяли, темнея и оседая, смешиваясь с глиной, образуя непролазную грязь.

Поэтому неудивительно, что труп Андрюши Ющинского был найден в одной из заброшенных пещер только 20 марта, на восьмой день после исчезновения мальчика.

Пока городовые ждали полицейского начальства, которое должно было сделать надлежащие распоряжения, поглазеть на мертвое тело сбежалось множество окрестных жителей. Не столько сам факт убийства, сколько вид трупа произвел на них жуткое впечатление. Череп мальчика был проломлен, руки туго стянуты за спиной врезавшейся в них бечевкой, а на лице и на теле, под задранной рубашонкой, было много колотых ран.

Опознать мальчика не представляло труда, тем более, что тут же, в пещере, валялись его ученические тетрадки, на которых значилось имя. Да, это был он - тринадцатилетний ученик Духовного училища при Свято-Софийской семинарии Андрей Ющинский.

С Лукьяновки семьи Приходько и Нежинских переехали за десять месяцев до трагического события, но здесь оставались друзья Андрюши, и он часто заявлялся к ним поиграть. Хотя в училище его считали прилежным учеником, но 12 марта он почему-то решил прогулять уроки и с утра пришел на Лукьяновку.

Этот прогул стоил ему жизни.

РИТУАЛЬНАЯ АГИТАЦИЯ

Незаурядное происшествие тотчас расписали газеты, и на похороны мальчика стеклось множество народа со всего города. Не столько скорбная, сколько возбужденная толпа гудела. Люди наперебой делились своими догадками и предположениями о возможных убийцах, спорили, перебивая друг друга. И тут же в толпе шныряло несколько молодых людей, совавших в руки листовки. В них говорилось, что мальчика убили евреи ввиду предстоящей пасхи. Листовки заканчивались призывом "отомстить жидам, пьющим христианскую кровь".

Полиции удалось задержать одного из распространителей подстрекательских листков. Им оказался Николай Андреевич Павлович, слесарь, член монархической молодежной организации "Двуглавый орел", тесно связанной с "Союзом русского народа". На допросе он показал, что действовал по заданию студента Владимира Степановича Голубева, одного из двух руководителей "Двуглавого орла" (вторым руководителем организации был священник, отец Федор Сенкевич). После допроса Павловича освободили, хотя и завели на него уголовное дело - по нарушению закона, запрещавшего "натравливать одну часть населения на другую". Однако следствие по нему так и не началось.

Между тем, версию о том, что в Киеве евреями совершено ритуальное убийство, подхватили черносотенные газеты - "Русское знамя", "Земщина", затем и "Новое время". В связи с этим начальник Киевского охранного отделения Н.Н.Кулябко с тревогой доносил киевскому генерал-губернатору:

"В последние дни стали поступать в охранное отделение сведения об усиленно распространяющихся среди городского населения слухах, что убийство 12 марта мальчика Андрея Ющинского носит ритуальный характер. Слухи эти возбуждают общество против евреев, причем особенно приподнятое настроение стало замечаться у обывателей после помещения в газете "Земщина" за № 612 корреспонденции из Киева за подписью "С.В.", носящей крайне сенсационный и возбуждающий характер".

Однако никаких мер к пресечению подстрекательских публикаций принято не было, хотя закон запрещал не только натравливать друг на друга этнические и религиозные группы, но вообще обсуждать в печати незавершенные следственные дела. (Считалось, что такое обсуждение вредит правосудию, так как может оказывать воздействие на будущих присяжных заседателей, которые должны выносить свои суждения только из материалов судебного разбирательства, без каких-либо предубеждений).

В своем обосновании ритуального характера убийства Андрея Ющинского черносотенные газеты ссылались на "исследования" Ипполита Лютостанского, который описывал, как именно производятся такие убийства:

"Жертва подвергается сильнейшим мучениям, для чего ей наносят уколы в разные части тела... кровь из жертвы выпускается непременно во время мучений и непременно при жизни жертвы".

Опираясь на этот "авторитетный" источник, газета "Русское знамя" писала: "На теле замученного Андрея Ющинского найдено 45 ран, нанесенных при жизни. Это уже одно доказывает ритуальность убийства".

Между тем, медицинская экспертиза, произведенная доктором Карпинским, показала прямо противоположное: большинство ран нанесено мальчику уже после смерти - то ли в остервенении, то ли с обдуманной целью имитировать ритуальное убийство под описание Лютостанского. Поэтому недавно назначенный прокурор Киевской судебной палаты Г.Г.Чаплинский докладывал в министерство юстиции об отсутствии каких-либо данных, подтверждающих ритуальную версию убийства Ющинского.

ОШИБКА СЛЕДСТВИЯ

Когда сотрудник газеты "Киевская мысль" Барщевский явился к начальнику киевского сыскного отделения Е.Ф.Мищуку, чтобы рассказать о подозрительном поведении матери и отчима Андрюши, тот уже имел показания других свидетелей, и они с этими сведениями хорошо согласовывались. Мищук уже знал, что мать и отчим не жаловали Андрюшу, а бывало, и сильно его поколачивали. Знал, что из-за этого у Александры возникали ссоры с сестрой Натальей Нежинской. Знал и о том, что отец Андрюши оставил мальчику наследство, которое, в случае его смерти, естественно, переходило к матери. Сопоставив эти данные, Мишук решил, что близок к раскрытию громкого преступления. Участие в нем родной матери мальчика придавало делу особенно острый колорит.

Мищук приказал арестовать Луку и Александру Приходько. Он был уверен, что на первых же допросах выведет их на чистую воду.

Однако допросы показали иное. Во-первых, никаких денег, якобы положенных на Андрюшин счет в банк его сгинувшим где-то отцом, не оказалось, так что отпал основной мотив преступления. Во-вторых, выяснилось, что 12 марта Лука Приходько неотлучно был в мастерской. Это подтвердил ее хозяин и работавшие там же коллеги Луки. А в-третьих, Слободка, где жили Александра и Лука Приходько, была слишком далеко от Лукьяновки, где был найден труп Андрюши. Было нелепо полагать, что убийцы, сотворив злодеяние на Слободке, затем тащили мертвое тело через полгорода, чтобы спрятать его на Лукьяновке.

Александра Приходько и ее муж были освобождены из-под ареста. Из злодейки-убийцы Александра тотчас превратилась в безутешную страдалицу, на которую бросили чудовищное подозрение. Черносотенные издания с ликованием сообщили, что сотрудник "Киевской мысли" Барщевский - еврей, и он намеренно оговорил несчастную мать, преследуя коварную цель: толкнуть следствие на ложный путь и отвести подозрение от истинных убийц - своих соплеменников.

Студент Владимир Голубев, не доверяя следствию, зачастил на Лукьяновку. Он обследовал пещеру, в которой был найден труп, все подходы к ней и, особенно, забор выходящего сюда кирпичного завода. Завод принадлежал еврейской больнице. Приказчиком на заводе служил еврей Мендель Бейлис.

Голубев стал расспрашивать лукьяновских детей о заводе и узнал от них, что там есть "мяло" (горка глины, из которой изготовляли кирпичи), и дети не раз проникали на заводской двор сквозь дыры и проломы в заборе, чтобы покататься там на салазках. Рабочие завода обычно никак не реагировали на шалости детей, но бывало, что и прогоняли их.

Забор, который видел перед собой Голубев, был высокий, добротно сколоченный, преодолеть его дети никак не могли. Уточнять, когда именно старый забор был заменен новым, Голубев не стал, но, тщательно обследуя его, заметил два свежих гвоздя, говоривших о том, что совсем недавно здесь приколотили отставшую доску. Для Голубева этого было достаточно, чтобы выстроить свою версию преступления: мальчик был убит на заводе и вынесен ночью с его территории через лаз в заборе.

МИССИЯ А.В.ЛЯДОВА

Между тем, правыми депутатами Государственной Думы был внесен запрос по делу Ющинского. По сути они обвиняли правительство в том, что оно, потакая евреям или опасаясь их недовольства, не принимает надлежащих мер для раскрытия убийства.

Обеспокоенный министр юстиции Иван Григорьевич Щегловитов спешно направил в Киев одного из своих заместителей, Александра Васильевича Лядова, чтобы на месте разобраться в обстоятельствах дела и обсудить создавшееся положение с прокурором судебной палаты Георгием Гавриловичем Чаплинским.

Просмотрев материалы следствия, Лядов быстро убедился, что имеет дело с обычным уголовным преступлением: ни о каком "ритуальном убийстве" речи быть не может. Ему передали, что встречи с ним добивается студент Владимир Голубев, руководитель организации "Двуглавый орел", которая и затеяла "ритуальную" агитацию вокруг убийства Ющинского. Наведя справки, Лядов узнал, что у молодого черносотенца тесные связи с влиятельными депутатами Государственной Думы, в особенности с Георгием Георгиевичем Замысловским, одним из главарей "Союза русского народа", членом которого был сам государь. Осторожный чиновник счел за благо не наживать себе столь могущественных врагов, а попытаться их урезонить. Правда, Голубев настаивал на встрече наедине, но Лядов согласился побеседовать с ним только в присутствии Чаплинского, давая понять, что не видит причин не доверять киевской прокуратуре.

Голубев был нервным, экзальтированным юношей, страдавшим приступами психической болезни. Лядов и Чаплинский ознакомили его с материалами следствия и стали убеждать, что никаких оснований подозревать, что к убийству Ющинского причастны какие бы то ни было евреи, нет. Но Голубев с откровенным цинизмом заявил, что его организация будет продолжать "ритуальную" агитацию, ибо цель "Двуглавого орла" - вызвать в городе еврейский погром.

Тогда Лядов попытался подойти к нему с другой стороны.

- Я не думаю, чтобы было в ваших интересах производить в Киеве еврейский погром, - сказал он Голубеву.

- Это почему же? - спросил студент

- Потому что, как вы знаете, в сентябре ожидается открытие в Киеве памятника Александру Второму, и по этому случаю планируется приезд государя. Если же в городе будет учинен погром или другие крупные беспорядки, то этих торжеств, а стало быть, и государя вам не видать, как своих ушей. А, вероятно, вам и вашей монархической организации особенно желательно приветствовать у себя в городе государя.

Голубев был озадачен.

- Эта мысль мне не приходила в голову, - ответил он. - Я вам обещаю, что погрома до сентябрьских торжеств у нас не будет.

За деятельностью Голубева и его организации был установлен негласный надзор, и вскоре помощник начальника Киевского охранного отделения подполковник Самохвалов доносил своему шефу подполковнику Н.Н.Кулябко:

"У нас все благополучно. Голубев поутих. Решили они отложить свое выступление до отъезда государя из Киева. Воззвание их, которое они написали к государю, чтобы выгнать жидов из России, проредактировано Павлом (? - С.Р.) и сокращено. Подписи под этим прошением полагают собрать к июню, а затем распространить его в народе. Когда же государь приедет в Киев, то передать ему. Но бить жидов, как уже сказано, отложили до осени" (А. Тагер. Царская Россия и дело Бейлиса, Огиз, 1933, стр. 59).

Таким образом, благодаря приезду Лядова погром был отложен. Но взамен Лядов с Чаплинским должны были обещать Голубеву, а через него - главарям Союза русского народа, не исключать "ритуальную" версию убийства Ющинского, а, напротив, сделать все возможное, чтобы ее обосновать юридически.

Тело несчастного Андрюши эксгумировали для повторной экспертизы. Поскольку судебно-медицинский эксперт Карпинский для нее явно не годился, то пригласили профессора судебной медицины Киевского университета Н.А.Оболонского и его помощника прозектора Н.Н.Туфанова. Они заново обследовали труп мальчика и пришли к тем же выводам, что их предшественник. Однако, как обнаружил А.С.Тагер, их заключение появилось в деле почти через месяц после того, как была проведена экспертиза. Очевидно, первоначальный вариант их заключения не устраивал следствие и был возвращен им на "доработку". Выкручивание рук не привело к желаемому результату, но все-таки к некоторому сдвигу в направлении, желательном для ритуалистов. Как и их предшественник, Оболонский и Туфанов записали в экспертизе, что большинство ран Ющинскому было нанесено уже после смерти и что основным мотивом убийства следует считать месть. Однако, под давлением следственных властей, они добавили, что "при дальнейшем развитии следствия они, быть может, и в состоянии будут дать заключение по вопросу о ритуальности этого убийства". Чаплинский тотчас донес эту благую весть министру юстиции Щегловитову.

Перед самым окончанием следствия те же два специалиста были приглашены для третьей экспертизы, и теперь они проявили еще большую покладистость. За их подписью появилось, наконец, указание на возможность ритуальный характер убийства Ющинского - впрочем, крайне двусмысленное и неопределенное. Обходя на этот раз вопрос о прижизненности или посмертности большинства ран, эксперты заключали:

"Так как наиболее сильное кровотечение было из левой височной области, по-видимому, артериальное, из раны на темени, вскрывшей венозную пазуху, а также из ранений с правой стороны шеи, давших обильное венозное кровотечение, то надо полагать, что именно из этих ранений можно удобнее всего собирать кровь, если из тела Ющинского действительно была собираема кровь". (Курсив мой. - С.Р.)

АРЕСТ МЕНДЕЛЯ БЕЙЛИСА

В 1911 году Менделю Бейлису было 37 лет. Он был женат, имел пятерых детей, и все благополучие его большого семейства зависело от работы кирпичного завода, где он был приказчиком.

Завод возник в результате сложных финансово-благотворительных комбинаций крупного сахарозаводчика Ионы Марковича Зайцева. Благодаря своим незаурядным способностям, коммерческой сметке и посланной Богом удаче Зайцев сказочно разбогател. На старости лет он разделил свое имущество между десятью детьми и немалую толику определил на цели благотворительные. На собственные деньги он выстроил хирургическую больницу и кирпичный завод, который передал ей в собственность. Больница предназначалась для бедных, лечили их бесплатно, а все расходы должны были покрываться доходами, приносимыми кирпичным заводом. Эта комбинация делала больницу финансово независимой, что обеспечивало ее нормальную работу и после смерти Зайцева.

Менделя Бейлиса Зайцев знал как добросовестного работника и иногда давал ему некоторые личные поручения. Так, каждую весну Бейлис отправлялся в имение Зайцева и там организовывал выпечку мацы. Мацу самого лучшего качества, удостоверенного раввинами, можно было купить в городе. Но у Зайцева была причуда: он хотел, чтобы на пасху к его столу подавали мацу, выпеченную непременно в его собственном имении, и ее же он раздаривал семьям своих детей и других родственников. Подарки эти развозил тот же Бейлис.

Ничего предосудительного в причуде Ионы Зайцева не было, но она выглядела странной, а в глазах ритуалистов - подозрительной. Сторонники ритуальной версии утверждали, что выпечку "своей" мацы под наблюдением "своего" человека старик затеял неспроста, что в этом мог таиться сакральный смысл, связанный с "тайной крови".

Правда, сахарозаводчик умер в 1907 году, и заведенный им обычай умер вместе с ним, то есть за четыре года до убийства Ющинского выпечка мацы в имении Зайцева прекратилась. Но на этом обстоятельстве черносотенные газеты, мусолившие дело Ющинского, внимание не акцентировали.

Бейлис со своей семьей жил на территории завода. Домик его стоял у ворот, через которые рабочие вывозили кирпич. Мендель следил за обжигом кирпича и его складированием, на нем лежала забота о лошадях, которые содержались здесь же в конюшне. И, главное, он отвечал за учет вывозимого кирпича. На подводу обычно нагружали по триста штук, и Бейлис каждому возчику выдавал квитанцию, которую тот вручал заказчику вместе с товаром. Копию с распиской заказчика он затем возвращал Бейлису. Эти квитанции служили основными документами, по которым велись расчеты.

Бейлис был безотказен. Его поднимали в четыре утра, вызывали во время завтрака и обеда. Услышав стук в окно, он немедленно выходил в контору, которой служила одна из комнат его дома, и делал все, что требовалось. Он никогда не раздражался, не повышал голоса, со всеми был тактичен и доброжелателен. Все это выявилось на суде, когда давали свидетельские показания возчики и рабочие завода. Ни у одного из них не возникло соблазна свести какие-то старые счеты и сказать недоброе слово о своем бывшем начальнике.

Выяснилось, в частности, и такое обстоятельство, что лукьяновские ребятишки могли играть на заводе только до осени 1910 года. Потом поставили новый забор, и проникать сквозь него весной 1911, когда был убит Андрюша, они уже не могли.

Однако труп Ющинского был обнаружен неподалеку от заводского забора, а поскольку Лукьяновка находилась вне черты еврейской оседлости, то ни одного еврея в округе не проживало. Завод Зайцева принадлежал уже к другому району, в котором евреи имели право жительства, - но именно потому, что большой кусок территории был занят заводом, по чисто географическим причинам ни одного еврея - кроме Менделя Бейлис - притянуть к делу было невозможно: их просто не было в наличии.

Единственный свидетель, который показывал, что в день исчезновения Андрюши дети играли на заводском "мяле" и что за ними погнался "еврей с черной бородой", был фонарщик Казимир Семенович Шаховской. С его слов то же говорила его жена Ульяна Шаховская, которая попервоначалу наговорила это сыщику А.Д.Выгранову (как потом оказалось, по его же наущению). Но солгать складно Шаховские не смогли: Ульяна говорила, что ее муж видел, как "еврей с черной бородой" (Бейлис) схватил мальчика, тогда как Казимир признавал, что "сам этого не видел", а передавал слышанное от детей, друживших с Андрюшей и катавшихся вместе с ним на "мяле". Дети же этого не подтверждали. Да и вся история выглядела крайне нелепой: ведь если бы кто-то действительно утащил Андрюшу на глазах других детей, то в тот же день вся Лукьяновка знала бы об этом!

После того, как начальник Киевского сыскного отделения Е.Ф.Мищук за отказ вести следствие в духе "ритуальной" версии был смещен, дело было передано следователю по особо важным делам В.И.Фененко. Но, ознакомившись с материалами следствия, собранными предшественником, и основательно их пополнив, Фененко тоже не усмотрел "ритуала" и не нашел оснований привлечь Бейлиса в качестве обвиняемого.

Тогда прокурор Г.Г.Чаплинский под давлением из Петербурга пошел на обходной маневр. Осуществить арест он поручил Охранному отделению, хотя тому положено было заниматься политическими, а не уголовными преступлениями.

В августе 1911 года на кирпичный завод при еврейской хирургической больнице нагрянул целый взвод жандармов во главе с начальником охранного отделения подполковником Николаем Николаевичем Кулябко. В доме Бейлиса был произведен тщательный обыск, а сам он - уведен.

Человек от природы застенчивый, Бейлис чувствовал себя крайне неловко оттого, что из-за него произошел такой переполох и им занимаются важные начальники, с саблями и в эполетах. Он полагал, что произошло какое-то недоразумение с правом жительства. Так как на Лукьяновке евреям жить воспрещалось, а завод непосредственно к ней примыкал, то такие ошибки случались и раньше. Он был уверен, что все разъяснится, и его через час-другой отпустят. Однако под следствием, в тяжелейших условиях заключения, похожих на непрерывную пытку, ему пришлось провести больше двух лет.

Впрочем, того, что следствие затянется на такой долгий срок, не подозревали и сами тюремщики. Не прошло и месяца, как во время торжеств по случаю открытия в Киеве памятника царю-освободителю Александру II представленный государю Г.Г.Чаплинский с гордостью доложил, что убийство мальчика Ющинского, о которого так много говорят в прессе и в Государственной Думе, раскрыто, и убийцей, как и предполагалось, оказался еврей. Обвинительное заключение вскоре будет передано в суд.

Выслушав эту новость, государь не проронил ни слова, но демонстративно перекрестился, что было сочтено за прямое поощрение ритуальной версии.

На следующий день в городском театре, на глазах государя, был застрелен глава правительства П.А.Столыпин. Убийца был схвачен на месте преступления. Им оказался тайный агент охранки Дмитрий Богров. Он явился в театр - якобы выслеживать террористов - по заданию того самого начальника Охранного отделения Н.Н.Кулябко, который арестовал Бейлиса. Еврей Богров был с молниеносной быстротой судим и повешен, тогда как дело против его патрона Кулябко, допустившего, как минимум, преступное попустительство, по безграничной милости государя, было прекращено.

Подоплека убийства Столыпина остается одной из интригующих загадок российской истории. Одна из версий - избавиться от Столыпина хотел сам государь; но поскольку тот упорно не подавал в отставку, а уволить его слабохарактерный государь не решался, то охранка, получив соответствующий намек, выполнила то, чего от нее ждали. Этим и объясняется поспешная казнь убийцы и помилование его соучастников. Но, может быть, все объясняется проще: не рвение ли, проявленное начальником Киевского охранного отделения при аресте Бейлиса, уравновесило в глазах государя его преступное попустительство, приведшее к убийству Столыпина?

Продолжение следует


Содержание номера Архив Главная страница