Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №23(256), 7 ноября 2000

Владимир НУЗОВ (Нью-Джерси)

О физике, физиках, премиях и прочем

Интервью с академиком В.Л.Гинзбургом

Книга Г. ГОРЕЛИКА "Андрей Сахаров: наука и свобода"

Столько что присужденной российскому физику Жоресу Алферову Нобелевской премией мое интервью связано опосредованно: предметом обсуждения и профессией собеседника. Виталий Лазаревич Гинзбург - один из старейших российских физиков, ученик И.Тамма и соратник А.Сахарова. Именно благодаря ему, заведующему теоретическим отделом ФИАНа (Физический институт имени Лебедева Российской Академии наук), связь великого ученого с внешним миром во времена его горьковской ссылки не прерывалась. Академик Гинзбург добился от ЦК права навещать своего сотрудника, каковым Андрей Дмитриевич оставался до самой смерти, и поддерживать с ним научный контакт. Ссылка Сахарова, как известно, длилась ни много ни мало - семь лет.

И еще: любому грамотному современному физику известен эффект Гинзбурга-Ландау...

- Виталий Лазаревич, позвольте задать вопрос общего плана: каково сегодня состояние российской физики? (Еще раз напомню, что мы беседовали с В.Л.Гинзбургом за несколько дней до сообщения о присуждении Жоресу Алферову Нобелевской премии - В.Н.)

Виталий Лазаревич Гинзбург

- Страна переживает тяжелые времена, средств на науку отпускается очень мало. Следствием этого является отсутствие, как правило, необходимого оборудования, очень низкая зарплата научных сотрудников. Имеет место большая "утечка мозгов". Тем не менее, я считаю, что ставить крест на российской науке нет оснований, у нас есть масса хороших физиков. Одним из доказательств сказанного являются прошедшие в мае-июне нынешнего года выборы в Российскую Академию наук. На одно место претендовало 15-20 человек, большинство из которых я знаю - это настоящие, поверьте мне, ученые. Но им плохо, материально их поддерживают лишь двух-трехмесячные заграничные командировки.

Вы вправе задать вопрос о будущем российской науки. Мое мнение таково: если страна выйдет из сегодняшнего кризиса, то наука может быстро, в течение двух-трех лет, восстановиться. Если же все пойдет прахом, прахом пойдет и наука. Надеюсь все же, что этого не произойдет.

- Вы продолжаете заведовать кафедрой проблем физики и астрофизики в Московском физико-техническом институте? Как обстоят дела в вузах?

- В Америке знают, что физическое образование в России - прошу не путать его с физкультурным образованием - ничуть не хуже американского. Кафедры Физтеха базируются на соответствующих отделах и лабораториях ведущих академических институтов. В частности, моя кафедра тесно связана с Отделением теоретической физики имени Тамма ФИАНАа, которым я заведовал многие годы. Начиная с четвертого курса, ребята работают непосредственно в институтах, таким образом ликвидируется некий разрыв между обучением и практикой. Сейчас я читаю курс теоретической физики как раз четверокурсникам, очень способным студентам, пошедшим в это нелегкое время учиться именно физике, а не бизнесу.

- Я несколько раз бывал на ваших, Виталий Лазаревич, знаменитых семинарах в ФИАНе. Они по-прежнему проходят по средам?

- Послезавтра - среда, у меня под рукой программа ближайшего семинара. Чтобы не утомлять вас, не стану читать его повестку, замечу только, что это будет 1666-е заседание семинара. На предыдущем присутствовало 100-120 человек, почти как в былые времена.

- То есть дела в ФИАНе идут не так уж плохо?

- Физик-теоретик, имеющий Интернет, может работать в любой части земного шара. В каком-то смысле нашим теоретикам даже лучше, чем американским: не довлеет мысль о гранте на будущие годы и так далее. А с оборудованием для экспериментов - большие трудности, потому что для его закупки нужна валюта.

- Многие годы Нобелевская премия обходит российских ученых, несмотря на то, что, по вашему мнению, российская наука продолжает находиться на уровне мировой. В чем здесь дело, как вы считаете?

- Вы затронули интересную проблему, над которой я размышляю давно и даже опубликовал два года назад в "Вестнике Российской Академии наук" довольно большую статью.

В 1930 году Нобелевскую премию за открытие комбинационного рассеяния света ("эффект Рамана") получил индийский физик Венката Раман. Независимо от Рамана, на две недели раньше него, такой же эффект наблюдали в Москве два наших физика: Мандельштам и Ландсберг. Я считаю, что наши физики наблюдали этот эффект более четко и сразу поняли, в чем здесь дело. Единственное упущение наших ученых состояло в том, что они позже Рамана опубликовали свои результаты, но это опоздание вполне объяснимо: был арестован Мандельштам. Во всяком случае, я считаю, что Нобелевскую премию за это открытие надо было давать троим. (Может быть, с опозданием на 70 лет Нобелевский комитет учел свою ошибку: премия 2000 года как раз "поделена на троих". Ее получили два американских и один российский физик - В.Н.).

Российские ученые, в том числе и я, ошибочно считали, что все дело тут в политике: просто не хотели давать премию советским, а в последние годы - российским ученым. Но многое в этом вопросе прояснилось. Дело в том, что, согласно правилам Нобелевского комитета, подробности присуждения премии, вся, так сказать, кухня, могут быть раскрыты только через 50 лет. В начале 90-х годов выяснилось, что в то время, как Рамана на премию 1930 года выдвигали 10 известных ученых, среди которых были Нильс Бор и Эрнест Резерфорд, Мандельштама и Ландсберга выдвигал на премию один-единственный человек - Орест Данилович Хвольфсон. Это был замечательный физик, но, конечно, менее известный Нобелевскому комитету, чем Бор и Резерфорд, к тому времени уже нобелевские лауреаты. Так к чьему мнению должен был прислушаться Нобелевский комитет?

Один мой знакомый, которому я послал упомянутую статью из "Вестника РАН", прислал мне интересную рецензию на нее: из статьи, мол, следует, что, во-первых, я сам хочу получить Нобелевскую премию и, во-вторых, обижен на то, что меня на нее не выдвигают. Меня уже 25 лет выдвигают на Нобелевскую премию, так что обижаться на "невыдвижение" я не могу. Далее: эффект Рамана, о котором я рассказал, - очень четкий, совершенно ясно, за что дается премия. В других случаях эффект бывает размыт, сложен - и я как физик это прекрасно понимаю. Поэтому ни на кого, в том числе на Нобелевский комитет, не обижаюсь. Я сплю спокойно, мне 84 года, меня уже нобелевские регалии не волнуют.

- Я виделся с вами, Виталий Лазаревич, два года назад, и вы на свои 84, честное слово, не тянете. От вашего дома до ФИАНа добрых три километра. Вы по-прежнему ходите на работу пешком?

- Да, и по-прежнему являюсь главным редактором журнала "Успехи физических наук". Вот-вот в немецком издательстве "Шпрингер" должна выйти моя книжка "О физике и астрофизике". По-русски она вышла уже тремя изданиями, я вам, кажется, ее подарил. Когда я в 1992 году был в Соединенных Штатах, то передал рукопись этой книги одному американскому издательству. Со мной заключили договор, должны были книгу перевести на английский язык и напечатать. Прошло 8 лет - от них ни слуху, ни духу. Вот вам пресловутая американская деловитость.

- Жаль, Виталий Лазаревич, что вы не видите, как я покраснел, - стыдно за своих земляков... В книге много места уделено Андрею Дмитриевичу Сахарову. Вы ведь были его, если можно так выразиться, начальником?

- В начале 1948 года Игорю Евгеньевичу Тамму, тогдашнему начальнику Теоретического отдела ФИАНа, поручили заниматься водородной бомбой. Я был в то время заместителем Тамма, меня на первом этапе тоже, несмотря на то, что жена находилась в ссылке, подпустили к этой работе. Еще не была создана атомная бомба, водородная же считалась бесперспективной. Интересно, как в нашу команду попал Сахаров. Он был аспирантом Игоря Евгеньевича, написал две неплохие работы, готовился к защите кандидатской диссертации. Но у него была семья, жена и маленький ребенок, а жить было негде. И директор нашего института Сергей Иванович Вавилов сказал Тамму: "Включите Сахарова в свою команду, мы ему под это дело сможем раздобыть комнату". Андрей Дмитриевич не думал, не гадал заниматься военной тематикой, но получил комнату в общей квартире, был включен в команду Тамма - остальное вам известно.

- В основу водородной бомбы были положены две идеи: Сахарова и ваша. То есть ваш вклад в создание этой бомбы можно считать равновеликим сахаровскому?

- Вообще-то идея Сахарова была отставлена, то есть дальше не пошла. А моя - о применении лития - используется до сих пор. Но от идеи до ее воплощения - огромная дистанция: попробуй-ка идею воплотить в жизнь. Поэтому идею водородной бомбы я себе в заслугу не ставлю. Дальше события развивались так: Тамм и Сахаров уехали осуществлять идею водородной бомбы в Арзамас-16, закрытый город под Горьким, а меня туда не взяли из-за жены. Я, честно говоря, был страшно рад, оставшись в Москве.

- Потом, спустя 30 лет, Андрея Дмитриевича сослали в Горький за его правозащитную деятельность. Вы и ваши сотрудники - единственные со всего света - были допущены его навещать.

- Да, я два раза был в Горьком, мои сотрудники - 17 раз. В первый же день по возвращении из ссылки в Москву - 23 декабря 1986 года - Андрей Дмитриевич пришел в отдел, в свой кабинет, на дверях которого все эти годы (семь долгих лет!) висела к тому времени пожелтевшая табличка с его именем. Мы обнялись, и я повел его на семинар в конференц-зал института, где к этому времени собралось много людей. Андрея Дмитриевича встретили аплодисментами. За все эти годы ни я, ни сотрудники отдела ни одного письма против Сахарова не подписали, наоборот, старались помогать ему, как могли.

- Какие проблемы стоят перед современной физикой, Виталий Лазаревич?

- Сравнительно недавно в своей статье, опубликованной в 4-м номере "Успехов физических наук" за 1999 год, я перечислил нерешенные задачи физики и астрофизики. Ваши читатели могут найти этот журнал на Интернете, вот его адрес: www.ufn.ru А за разъяснениями - милости прошу, пусть обращаются ко мне.


Содержание номера Архив Главная страница