Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №23(256), 7 ноября 2000

Юрий КОЛКЕР (Лондон)

РУСЬ И ПОЛОВЕЦКОЕ ПОЛЕ

Беседа с Олжасом Сулейменовым

Двадцать пять лет назад вышла книга казахского поэта Олжаса Сулейменова "Аз и Я", ставшая, при всей ее спорности, важным событием и вехой в русской культуре. Чудом кажется уже то, что эту работу вообще удалось издать - в затхлой, неподвижной, враждебной всему живому атмосфере брежневского СССР. Достать книгу было практически невозможно, читателю ее не давали - и вместе с тем, по советскому обыкновению, ругали на все лады, притом не одни только советские чиновники от культуры. Во многих читателях, в том числе и подготовленных, она задела и оскорбила ложный патриотизм, покоившийся на сусальном мифе. Оскорбляло уже то, что она была вторжением чужака, притом двояким: поэта - в заповедник славистики, казаха - в русскую историю. Однако те, кто ценит мысль, те, для кого интеллектуальная честность - не пустой звук, своевременно отдали дань блистательному, хоть и не безупречному, труду Сулейменова. Как всегда в такого рода сочинениях, ошибки (право на которые автор оговаривает в своем вступлении) не отменяют и не умаляют целого - наоборот, делают то же самое дело, что находки и открытия: будоражат творческое воображение, приводят в движение мысль и совесть.

Такими примерно словами я начал мою беседу с Олжасом Омаровичем Сулейменовым, послом независимого Казахстана в Италии. Он согласился со мной:

- Задача этой книги - через раздражение чувств прийти к раздражению мысли. Этот подход способствует активизации поиска. Даже несогласные с какими-то нашими предположениями, гипотезами, утверждениями начинают искать опровержения - и вдруг выходят на какую-то правду.

- Мне кажется, что успех во многом сопутствовал вам именно потому, что вы - поэт. Этим я отнюдь не хочу принизить ваш исследовательский вклад. Я хочу сказать другое: литературовед, вовсе лишенный литературного дара (в наши дни это не редкость), зачастую с водой выплескивает из ванны и ребенка...

- Сплошь и рядом! Потому-то наши ученые и были так возмущены тем, что поэт вдруг решил заниматься литературоведением, областью, казалось бы, сугубо научной. Я же им объяснял, что правильно прочесть поэзию - а "Слово о полку Игореве", конечно же, поэма - можно лишь обладая известным навыком обращения со словом и развитым чувством слова. Мне пришлось растолковывать им, что в "Слове о полку Игореве" был тонический подтекст, звукопись, которая в поэзии является важной носительницей смысла. Многие ученые об этом не догадывались - и, переводя "Слово" на современный русский язык, нарушали эту поэзию, заключенную в созвучиях, а с нею - и смысл. Вот, скажем, описывается ночь перед битвой на Каяле, когда отдыхают воины, "ольгово гнездо", как называет их автор. Вслушаемся: "Дремлет в поле Ольгово хороброе гнездо...". Звук О, минорный звук в русской речи, повторен здесь восемь раз! Что же, это случайность?!

- Не говоря о том, что здесь и ритм присутствует...

- Ну, безусловно! Это же поэтическая строка в чистом виде. Здесь предчувствие поражения, которое наутро ожидает этих воинов. Но что же делают наши ученые? Они - все как один - перелагая этот стих на современный русский язык, разрушают звукопись. Во всех переводах читаем: "Дремлет в поле Олегово храброе гнездо". Не хороброе! В "Слове о полку Игореве" несколько раз употребляется южнорусская форма этого эпитета - "храбрый", и только один раз - "хороброе". Допустить, что это случайность, - значит, не понимать автора, не уважать его. Звук обладает изобразительной силой. Изображаемая ситуация, рисуемая картина требует применить древнерусское полногласье. И что же? Мне не поверили. А всё потому, что подсказка пришла со стороны...

- Теперь, с вашего позволения, бросим взгляд на тогдашнюю историческую ситуацию. Мне кажется, что и здесь вы прояснили многое из того, что было нам не вполне ясно до вашей книги...

- Прежде всего, важно понимать, что два суперэтноса, славянский и тюркский, соседствуя в северной Евразии, в обозримых тысячелетиях тесно взаимодействовали, и как раз это их взаимодействие во многом определяло судьбу значительной части континента.

- Вы говорите - взаимодействие. Не означает ли это, что между славянами и тюрками не обязательно преобладало взаимное отталкивание и вражда? Было ведь и сотрудничество, не так ли?

- Разумеется, было. Соседи всегда взаимодействуют во многих планах: в культурном, торговом, во всех деловых отношениях и, наконец, в военном плане, причем, здесь союзы сменяются войнами. Покажите мне соседей, которые бы не воевали! Этническая близость в этом смысле ничего не меняет. Безусловно, между славянами и тюрками были и столкновения - они-то преимущественно и остались в летописях и хрониках. Удивляться тут нечему: войны, набеги, походы - самые яркие пятна истории. Спустя столетия видны только эти залитые заревом кровавые вспышки. Они легче всего изображаются пером и словом. Они и запоминаются. А мирное сотрудничество, хозяйственная общность, межплеменные браки - всё это не столь интересно, не столь выразительно. Века мира прошли мимо, мгновения войн остались в хрониках, - вот они-то и определяют наше сегодняшнее отношение друг к другу сейчас. Мы по-прежнему склонны романтизировать историю, и это - опасная тенденция. Нам следовало бы брать пример с французов, у которых историк Марк Блок еще в первой половине века немало способствовал развенчанию и деромантизации средневековых мифов, красивых, но весьма небезобидных. А у нас - всё та же романтизация истории, когда люди буквально до слез переживают поражение своих предков, случившееся 800 лет тому назад. Я сам видел, как это всё трогает людей сегодня, - что князь Игорь потерпел поражение от "поганого Кончака". Это по сей день вызывает чувства обиды, горечи - и жажду мщения...

- А что, Игорь был близким родственником "поганого Кончака", то есть по крови отчасти половцем...?

- Ну, это мое сообщение вызвало настоящую бурю в литературоведении и в читательских залах! Так же точно, как и утверждение, что автор "Слова", сравнивая (устами Баяна) Игоря и его дружину с галками, в сущности, называет их мародерами: ведь они спешили за легкой добычей - добивать уже разбитых половцев. Считалось само собою разумеющимся, что соколы - это Игорь и его дружина, а галки, питающиеся падалью, - половцы. Между тем, автор "Слова" осуждает Игоря. Исследователи не видели очевидного! Не видели, что автор называет поход Игоря нечестным, переводили слово "нечестный" как "бесславный", хотя сам автор весьма внятно отграничивает честь от славы: у него честь - воинам, а слава (которая тогда означала и власть) - князьям...

- По-моему, вы очень убедительно показали в своей работе, что вражда между владетельными особами носила в ту пору скорее личный и семейный, чем национальный характер. Это ведь не было противостояние славян и тюрков (достаточно вспомнить, что тюрки - каракалпаки, или черные клобуки, - составляли киевскую гвардию), - это было противостояние конкретных людей, не так ли?

- Конечно. Князь Игорь был обычный удельный князь, сидевший в Новгороде-Северском, но мечтавший о киевском престоле, а действовавший - как все прочие в ту пору - насилием и хитростью. Никакой идеи служения "русской земле", как об этом писал такой замечательный ученый, как академик Лихачев, у него и в помине не было. Тогдашней Руси Игорь нанес вреда едва ли меньше, чем все нашественники, все половцы и печенеги. В Ипатьевской летописи описывается один из его походов на город Глебов, когда он вырезал население этого русского города так, что, по словам летописца, "живые мертвым завидовали, а мертвые радовались". Вот такого-то князя Лихачев называет "прямодушным и честным Игорем" - и рассуждает о его совести государственного деятеля. Но Игорь, конечно, не был каким-то особенным извергом, он был типичен. Князьями и ханами руководили сходные человеческие страсти, прежде всего корысть и властолюбие. Всё это нужно понимать в контексте той эпохи, но в первую очередь - просто знать. Общенационального патриотизма не существовало - и не нужно его приписывать нашим предкам... В своей книге я, между прочим, призывал: давайте создадим такую науку - тюрко-славистику, которая бы занималась нашим общим прошлым.

- Вы предвосхитили мой очередной вопрос: о культурном и языковом влиянии Поля на Русь... Ведь, кажется, начали вы свою работу именно с мысли выделить тюркские вкрапления в "Слове"?

- Да, помнится, меня поразили слова некоторых наших славистов, в частности, Попова, - о том, что все века общения славян с тюрками оставили в славянских языках незначительный лексический слой. Попов говорил буквально о десяти словах и притом таких шершавых и очевидных, как "аркан", "айран", которые и тюркизмами-то назвать нельзя. А настоящие тюркизмы невидимы - так органично они вошли в ткань русского и других славянских языков.

- Я припоминаю, что слово "хоругвь" тюркского происхождения?

- Ну, "хоругвь", опять же, как раз именно такое шершавое слово. Оно заметно, явно не славянского происхождения... Гораздо интереснее другое. Основа таких культурных слов как "писать" - тюркского происхождения. Или возьмем слово "язык". По-тюркски это и речь, и орган, и степь, - потому-то степняков и называли язычники. Слово "карандаш" - тоже тюркское, переводится как "черный камень", об этом и у Даля можно прочесть. Наконец, тюркского происхождения и слово "книга"...

- Это в особенности любопытно, ведь, казалось бы, тюрки были кочевым народом...

- Вот то-то и оно! Типичное и расхожее заблуждение. Считалось, что кочевники и культура - понятия несовместные. Ну, и при этом забывали, что и скифы тоже были кочевники, однако собраниями скифов гордится Эрмитаж и многие другие музеи мира. Если возьмем этимологию русских терминов земледелия, то опять оказывается, что многие слова восточного, в том числе и тюркского происхождения... Вообще, мы привыкли смотреть на прошлое сквозь призму недавних столетий, сквозь призму знаний, добытых наукой вчера. А если заглянуть глубже, то окажется, что когда-то тюрки были и земледельцами гораздо более активными, чем многие нынешние земледельцы...


Содержание номера Архив Главная страница