Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #23(256), 7 ноября 2000

Марина СОЛОВЬЕВА (Фэрфакс, Вирджиния)

ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ ЙОЗЕФА РАТТА

Йозеф Ратт был одним из самых блестящих венских журналистов 30-х годов. Его хлесткие политические памфлеты цитировались в кулуарах парламента, парадоксальные эссе об искусстве и театре снискали ему трепетных поклонниц, ибо настоящими почитателями прекрасного всегда были и остаются только женщины, (как известно, читающих мужчин гораздо меньше, чем пишущих), а в узком кругу "своих людей" Ратт к тому же слыл непревзойденным мастером эпиграмм и рискованных шуточек двусмысленного содержания. Они не были непристойными, оттого что ему редко изменяло чувство меры, в отличие от многих его коллег, пытающихся ему подражать.

У Ратта могло быть втрое больше врагов и завистников, если бы не его необычайно легкий и уживчивый характер и магическое свойство находить общий язык со всеми, от монтера до министра, да еще невероятная щедрость кошелька, отмеченная даже его недоброжелателями. Впрочем, недоброжелатели тут же оговаривались: он-де это делает нарочно, ищет дешевой популярности среди венской золотой молодежи из родовитых, но не "золотых" по доходам семей.

Как известно, самым распространенным предрассудком является уверенность в обязательной скупости, или жадности, или, так и быть, бережливости тех, кто имеет в себе хоть каплю еврейской крови. Йозеф же, чье происхождение вполне могло быть от самого царя Соломона, был человеком богатым и беззаботным. По его подсчетам, наследства ему должно было хватить лет на сто. Сто лет он жить не собирался и потому всем своим образом жизни опровергал это ехидное мнение о единокровном народе. Возможно, он не обладал достаточной мудростью своего предполагаемого прародителя, но одно качество от него, несомненно, унаследовал: женолюбие и умение нравиться прекрасным дамам всех возрастов и общественных положений. Правда, кроме удовольствия, это достоинство порой приносило ему некоторые неудобства.

Вот и сейчас он раздраженно обдумывал щекотливое положение, в котором оказался, сам того не желая.

Несколько недель назад ему торжественно вручили ежегодное Золотое Перо за серию очерков-портретов лидеров политических партий и коалиций. Он сумел с неподражаемым блеском польстить всем, при этом высмеяв каждого настолько тонко, что это отметили только избранные читатели да свой брат-литератор.

На банкете в его честь, а заодно по случаю юбилея известного издателя, опубликовавшего эти очерки, собрались все желающие: мундиры и фраки соприкасались со старомодными сюртуками социалистов, дамские вычурные наряды оттеняли скромные платья феминисток, а дамы, надо сказать, были особенно хороши в тот вечер. Йозеф тотчас отметил изысканный профиль одной блондинки в чем-то серебристом и, не раздумывая, подошел к ней с какой-то заговорщицкой шуткой и ссылкой на несуществующих общих знакомых. Блондинка вскинула на него светло-серые глаза и вспыхнула от удовольствия.

Она была очаровательна. Ее голос и интонации, легкий бриз духов, геометрические украшения модного ювелира говорили сами за себя. Звали ее Беатрис, имя это тотчас породило изысканные ассоциации и благородные намеки, принятые легко и благосклонно. Своим, ни разу не подводившим чутьем опытного ловца женщин Йозеф понял, что она будет его любовницей, если не сегодня, то весьма скоро. Они договорились встретиться на другой день на выставке. Йозеф рассчитывал на двухнедельную развязку, но вечером следующего дня прекрасная дама уже была у него дома. Неожиданность победы окрыляет ненадолго, потом наступает некая отстраненность и рассудочное взвешивание возможных осложнений.

Беатрис оказалась женой барона фон Ланге, личности весьма влиятельной в правых кругах. Свое легкомыслие она, как все женщины из общества, объясняла намеками или молчанием. Намеки были на несчастливый брак, мгновенно вспыхнувшее долгожданное чувство, но, надо заметить, подобные дамы, все без исключения, преподносят свой случай невообразимо уникальным. Наверняка, Бекки, как и остальные "порядочные женщины", случайно ввергнутые в маленькую греховную интрижку, в глубине души полагала, что оказывает этим честь своему любовнику. Но подобную честь Йозефу оказывали многие дамы, и он очень быстро перестал с этим считаться.

В постели она была необыкновенно хороша: чувственна, темпераментна, душиста и нежна. Но в промежутке между прощальным поцелуем у двери и первыми любовными объятиями всегда что-то происходило. Баронесса с первого дня начала ревновать, плакать, рвала деловые письма, принимая их за любовные, часто приезжала без предупреждения, и, хотя она никого не заставала, жизнь Ратта стала терять свою комфортабельность. В такие дни он жалел о своем легкомыслии и клялся себе никогда больше не прельщаться изысканностью высшего света, а пользоваться платными услугами не менее красивых дам, лишенных, однако, претензий на исключительность.

В год их знакомства Йозефу исполнилось тридцать восемь лет. Жениться он не собирался. При одной мысли, что в его размеренно-беспорядочную жизнь ворвется нечто похожее на Беатрис, только моложе и потому глупее и навязчивее, он приходил в раздражение и начинал ненавидеть свою еще невстреченную будущую невесту. Когда Бекки заводила разговор о разводе и возможной совместной жизни, скорее всего в Англии, он невозмутимо молчал, мысленно выкидывая ее из окна поезда, на котором ему чудился их побег, а после ее ухода садился писать злобную статью о продажности английской дипломатии.

Сегодня он твердо решил: надо порвать с ней, порвать как можно скорее, пока эта связь не стала достоянием всего света. Он раздумывал только о том, как это сделать. Написать письмо? О чем? И потом, если это письмо попадет в руки... да кому угодно. Объясниться? Все объяснения с ней заканчивались постелью, а он был такой душка-любовник, что никогда не мог обидеть женщину после страстных объятий... Значит, опять проволочка, новое свидание и все сначала... Единственный выход - просто на время исчезнуть, что он и сделал незамедлительно.

Ратт хотел поехать в Россию, но Москва отказала ему в визе. Тогда он отправился в Париж, а оттуда в Берлин, давно манивший его своей непонятной зловещностью. Это путешествие выбило из него все любовные недуги.

Поезд прибыл на берлинский вокзал в прозрачную ноябрьскую ночь, когда били окна еврейских магазинов и Ратт, как никто другой, сразу догадался, что это не просто пьяная выходка местных люмпенов. Своих немецких приятелей он не мог отыскать днем с огнем. Кто уехал, кто начинал отвечать по телефону не своим голосом, а на один его звонок молодая женщина зарыдала и бросила трубку. Однако на улицах царило оживление. Красивые стриженые мальчики вежливо объясняли, как пройти, и даже предлагали проводить. В опустевшие богатые еврейские квартиры радостно вселялись многодетные семьи молодых генералов. Йозеф подумал, что фюрер наверняка берет пример с Наполеона и всех своих дружков производит сразу в маршалы, минуя остальные звания.

Ратт вернулся в Вену, но и прежней Вены уже не застал. Его статьи стали неуважительно редактировать, а потом и вовсе возвращать с невразумительными объяснениями. Старый банковский воротила, "бескорыстный друг его семьи", настойчиво советовал перевести все деньги в какой-нибудь швейцарский банк - "пока не поздно". Йозефу вдруг припомнилась аккуратная готическая надпись, в одно прекрасное утро появившаяся на стекле берлинской витрины: "Jud, verrekt!"* - и он на этот раз послушался совета.

Из газет Йозеф узнал, что профессор Зигмунд Фрейд, старинный приятель его матери, навсегда покинул Вену, но между строчек опытный газетный волк вычитал другое. Раттовские собутыльники и вечные должники вдруг куда-то пропали. Барон фон Ланге, муж Беатрис, возвысился до министра. От самой баронессы не было ни слуху ни духу. "Ну что ж, этого мы и хотели", - язвительно подумал Ратт и непонятно почему вспомнил ее всхлипывания, розовые припухшие губы на своем плече и с неожиданной горечью отметил, что женщинам нельзя верить, а страх сильнее любви.

Скоро случилось непоправимое. Австрия без слов и рассуждений отдалась Германии, как бы сохраняя позорную независимость, но посадив при этом себе на шею блюстителей нового порядка. Например, господина группенфюрера Клауса Хорта, носившего черный мундир и светлую шевелюру настоящего арийца. Теперь он стал распорядителем воздуха некогда блестящей и неунывающей столицы Европы. Он уже без стука входил в самые надменные дома, и многие хозяева даже находили это приятным.

Тот же барон фон Ланге... Поговаривали, что визиты господина группенфюрера регулируются ангельски-прекрасной госпожой баронессой, но этого ей в вину ставить уже не смели.

Однажды утром Ратт получил повестку в полицейское управление. Он подумал, что ему предложат покинуть Вену, как профессору Фрейду, и решил не вступать ни в какие пререкания, а тотчас отправляться на вокзал и ехать пока в Женеву.

В управлении его повели по светлому коридору, потом по лестнице вниз - и чем ниже он спускался, тем бесцеремонней вел себя сопровождающий. Перед дверью, обитой металлом, его смерили холодным взглядом и чуть ли не в шею втолкнули в комнату с зарешеченными окнами.

Молодой офицер сидел за столом, слегка откинувшись. Поодаль, покачиваясь на разнокалиберных стульях, так же непринужденно сидели молодые люди в мундирах и покуривали, не обращая внимания на вошедшего. Офицер спросил имя и фамилию, усмехнулся и вышел из-за стола. Ратт ждал, что ему сейчас предложат присесть, хотя бы для того, чтобы расписаться в каких-нибудь бумагах, но офицер, подойдя к Йозефу, вдруг выбросил вперед руку и с сокрушительной болью выбил ему передние зубы...

Спустя вечность, лежа, скрючившись, на каменном подвальном полу и отплевываясь кровавой пеной, он чувствовал, как между ног у него все стучит и плавится в неостывающем огне, а слева что-то - кажется, почка или что-нибудь еще - дрожит с непрекращающейся бритвенной резью. Йозеф отчетливо понял, что за все в жизни надо платить, и час расплаты для него настал.

Он вспомнил свое раздражение, когда горничная, войдя на цыпочках, начинала менять темно-бордовые розы в его кабинете... Конечно, конечно, это его любимые цветы, особенно они хороши свежие, прямо из оранжереи... "Но я же сто раз вас просил не заходить, если я работаю..." Потом тошнотворно всплыло воспоминание об остром запахе нового автомобиля и отдающих корицей духах молодой певички варьетте... Вот он пристегивает ей к кружеву черных панталончиков изумрудного жука, спьяну уколов ее при этом. Она завизжала, но быстро умолкла, потому что была трезвее и сразу разглядела, чем ее укололи...

Он вспомнил свое капризное и сладкое детство, мамины тонкие пальцы в знакомых кольцах, по которым он, гимназистом, любил загадывать, какой будет день сегодня - удачный-неудачный, так себе или что-то неожиданное случится... Ее кружевной зонтик, ее бесконечные прогулки по саду с незнакомым высоким господином в пенсне; отца, играющего на рояле в своей неизменной белоснежной паре - подобная, с некоторым изменениями в фасоне, появится затем и у сына... Потом припомнились карты, брошенные на стол вскипевшим от бешенства молоденьким офицером. Они вышли тогда курить на веранду, и Йозеф предложил ему взаймы: "отдашь, когда сможешь" - а Франц, его, кажется, звали Францем, покраснел и пролепетал что-то, поперхнувшись словами благодарности. Спустя полчаса они уже пили на брудершафт...

Кстати, не Франц ли вошел в комнату в тот миг, когда ему били сапогом в пах? Но в такую минуту разглядеть кого-либо трудно, да и "Франц" сразу же вышел... почему бы ему не быть Францем, тем более, что долга он так и не вернул... Но из-за этого не выбивают передние зубы, господа?.. Черт с ними, с деньгами... теперь они мне не понадобятся...

Он вдруг подумал о Беатрис - не она ли все это устроила, но сердце ответило ему: "нет". Это был его последний мыслящий орган, когда мозги уже были отбиты напрочь. Боль стала идти кругами, он вспомнил про круги ада, увидел лицо Франца, наклоненное над ним и прошептал ему почему-то по латыни: "Брут, и ты, мой мальчик..." А тот ответил по-французски: "Молчи, я что-нибудь придумаю..." Его затолкнули в фургон и вывезли куда-то за город, в какой-то пункт А или Б...

В этом лагере, сгибаясь от боли, он таскал чудовищные мешки со свеклой и ел ботву от этой свеклы три раза в день, пока у него не начался нескончаемый розовый понос.

Но однажды его выкликнул караульный, и он заковылял к светлому невзрачному зданию. Там кто-то взял его под локоть и, сунув изумленному коменданту какую-то бумажку, повел к воротам. За воротами стоял автомобиль. Его усадили на заднее сиденье, автомобиль тронулся. Когда машина разогналась, летя непонятно куда, он решил оглядеться...

Рядом с ним сидела Беатрис и смотрела на него с ужасом. У нее на коленях была корзинка, и в корзинке была еда. Он почувствовал это сразу и поразился сему обстоятельству сильнее, чем присутствию Бекки. Он опасливо протянул руку к корзинке, и Беатрис, всхлипнув, откинула салфетку и протянула ему кастрюльку с отварной куриной грудинкой и белыми комочками риса. В железной фляжке был бульон, слегка остывший, но фантастически вкусный. Он мог бы съесть все содержимое корзинки, но Беатрис отодвинула ее, и он покорно задремал, привалившись к теплому, вздрагивающему плечу. Потом машина остановилась, Беатрис толкнула его и, продолжая всхлипывать, прошептала, что Густав проведет его через границу. Йозеф тут же подумал, а отдаст ли она ему корзинку с едой? Даже хотел спросить ее об этом, но она уже запихивала снедь в парусиновый мешок, из которого сначала вытряхнула одежду. Пока Йозеф переодевался, она плакала и пыталась что-то сказать. Кажется, она хотела поцеловать его, но не смогла и лишь провела рукой по его заросшему лицу...

Через несколько дней Йозеф Ратт уже был в Женеве. Спустя две недели он вставлял себе зубы, и дантист, не задавая никаких вопросов, посоветовал ему ехать в Америку, пока это еще возможно.

Йозеф быстро приходил в себя. Он начал писать книгу, понимая, что в Америку надо ехать не с пустыми руками. Он даже решил писать ее по-английски, который знал с детства, благодаря англичанке, жившей у них в семье всю жизнь и учившей английскому еще его мать. Сначала работа шла медленно, но потом он разошелся и уже писал, не путаясь в словах и не переводя мысленно с немецкого. Когда он приступил к рассказу о собственных злоключениях, понимая, что эта часть должна быть эмоциональным ядром всей книги о фашизме, он вдруг остановился и задумался. Беатрис!

От волнения он заходил по комнате, начал курить и мысленно прокручивать все, что произошло. Каким образом он остался жив? Почему его отпустили? И, самое главное, почему появилась Беатрис? Он вспомнил ее слезы и свою жадность к еде, наверняка поразившую ее, как и весь его жалкий вид. Йозеф представил ее потрясение при виде своего бывшего любовника, некогда блестящего повесы с трепетным взглядом темных бархатных глаз. Он сразу вспомнил ее дивные волосы, водопадом летящие на спину, когда она, отстранившись, снимала шляпку и вытаскивала шпильки. Как они любили друг друга! Он уже простил ей капризы, упреки и сцены ревности, и в его памяти всплывали другие картины: неожиданные встречи, откровения, какие-то неуловимые мелочи их любовной жизни, дорогие только тем, кто их пережил. А при воспоминании о том, как однажды он из-за вредного упрямства не дал ей прочесть какой-то модный роман, солгав, что это не его книга, а присланная на рецензию, его прошиб пот стыда и раскаяния. Кажется, он тогда разозлился на нее за что-то, но за что? "Бекки, Бекки, любимая, прости меня..."

Его мучило любопытство и авторское недовольство собой: ведь читатель обязательно захочет узнать подробности его спасения, которые он не знал сам. Но постепенно и это чувство стало проходить, его вытесняло другое, более важное и щемящее. Он умирал от любви и невозможности ее прожить заново с любимой женщиной.

Каждую ночь он мысленно сжимал ее в объятиях и просыпался измученный своей неутоленностью. Он не искал встреч с другими женщинами, они нагоняли на него тоску, и память о Беатрис начинала мучить сильнее. Два-три свидания, ненадолго облегчив его физически, ввели его в такую смертельную угрюмость, что он зарекся прибегать к этому средству облегчения.

Однажды утром он зашел в парикмахерскую подстричься и тихо спросил у разбитного армянина-парикмахера, можно ли быстро сделать паспорт для поездки в Вену. Парикмахер замер от неожиданности и сказал, что можно, но, наверное, очень дорого.

- Я заплачу, - ответил Йозеф.

- Приходите через три дня, а пока прошу вас вот сюда, я вам помою голову...

В задней комнате его быстро сфотографировали, и он сунул в руку фотографа все деньги, какие были с собой.

По новому, поддельному паспорту он оказался коммивояжером из Зальцбурга. Когда таможенник пролистывал его "ксиву", Йозеф не испытывал никакой тревоги, кроме страха не встретить Беатрис. Он позвонил ей прямо с вокзала.

- Это я, - сказал Ратт шепотом. - Я здесь, в Вене.

- Мы увидимся? - спросила она, задыхаясь...

В отеле Йозеф Ратт ждал свою возлюбленную около часа, стоя у окна, за которым были видны скаты крыш. За крышами в дымке таяли городские очертания, и город на этот раз казался незнакомым. Наверное оттого, что он никогда раньше не видел его из окна дешевой гостиницы. Потом он начал нервничать, и сердце замирало от звуков шагов в коридоре. Но ее шаги он различил издалека и прислонился к двери, замерев от счастья. Она вошла, сказала: "О, Боже!" - и прильнула к нему...

Любовь странным образом преобразует физическую близость, наслаждение рождается от первого прикосновения, тянется, плывет, не исчезает даже после извержения страсти. Нежность переливается из тела в тело, слова и движения не мешают, а поддерживают тепло, как маленькие поленья в костре.

Беатрис, то целуя его, то замирая под его поцелуями, быстро шептала о своих страданиях, как она сначала не поняла, что он ее бросил, думала, что-то случилось, стала его искать. Потом для нее наступило серое затишье. Встреча с Клаусом Хортом отрезвила ее. Он донимал, утомлял своей любовью, а она ничего не обещала, но и не отказывала, потому что видела в нем животное иной породы, весьма опасное и в случае решительного отказа, и в случае снисходительного согласия. От случайного знакомого, офицера, - кажется, его звали Франц - она узнала про Ратта, и с этого дня ее сводила с ума мысль о том, что она обязана спасти своего бывшего возлюбленного. Спасти или умереть.

Любовь снова всколыхнулась в ней и стала манией. Как все безумцы, она стала коварна и хитра. Подобно тому, как маньяк, слоняясь по темным закоулкам, выслеживает жертву, так и она с помощью хитросплетений полчаса дожидалась Хорта в его кабинете, изучая образцы его подписи. Именно со стола группенфюрера свернулся в ее сумочку чистый бланк ордера на освобождение. Потом она целовала Клауса в сухие, неподвижные губы, изображая страсть, в то время как он озирался на каждый скрип половиц за дверьми своего кабинета. Она же, прикинувшись обиженной на его нерешительность, тотчас упорхнула, а он, заметив после ее ухода сдвинутые с места бумаги, усмехнулся и распорядился прослушивать все телефонные разговоры в доме фон Ланге.

В помощники Беатрис взяла Густава, сына своей няни, которого и уговаривать не надо было, - он сам уже давно намылился драпать из Австрии, а тут еще подворачивались деньги госпожи баронессы. Переодевшись в мундир своего зятя, который добросердечная теща взяла почистить, Густав пустился в авантюру, не задумываясь, чем это может ему грозить в случае провала...

- Ты что-нибудь понимаешь? - спросил начальник охраны у дежурного, когда офицер отволакивал заключенного за номером 795/1415 за ворота лагеря. - Странно все это, ты не находишь?

- Позвонить начальству? - с готовностью предложил дежурный, набирая городской номер. Начальства на месте не оказалось по случаю воскресенья.

- Завтра позвони и доложи, - приказал офицер.

На другой день другой дежурный звонить никуда не стал. Начальник охраны, поразмыслив, решил не проявлять лишнюю прыткость во избежание непредсказуемых действий вышестоящих лиц.

Группенфюрер Хорт пропажи не обнаружил, но, на всякий случай, каждое утро прочитывал рапорт о делах в доме своей пассии. Он еще не расхотел переспать с ней, а потом уже можно будет раскрутить дело о заговоре венской аристократии против вермахта. Тем более, что барон начал действовать ему на нервы, и в Берлине им кажется недовольны.

Беатрис не знала, что в день ее встречи с возлюбленным на стол Хорта легла бумага с адресом их отеля. Но она вдруг испугалась и сказала Йозефу: "Немедленно уезжай, я приеду к тебе через неделю. Навсегда".

Она не сомневалась, что все у нее получится, как получалось до сих пор. Любовники простились без тоски, но сожалея, что целую неделю проведут друг без друга. Йозеф Ратт сложил свой маленький коммивояжерский чемоданчик и собрался уходить...

Вечером к барону фон Ланге пришел в гости группенфюрер Хорт. Беатрис увидела Клауса и начала свою обычную игру в кошки-мышки.

- Да, вот новость, - весело поддержал беседу Хорт. - Вы помните некоего Йозефа Ратта, жидовского щелкопера? Представляете, мои орлы арестовали его в одном отеле, он каким-то образом оказался здесь, но эти головорезы его застрелили при задержании. А ведь он, наверняка, был агентом британской разведки. А вы, баронесса, кажется его знавали когда-то?

- Не помню, - ответила она и обратилась к мужу: - Тебе не кажется, что дует из окна? Пойду накину что-нибудь, мне совсем не хочется простудиться перед Рождеством...

Беатрис вышла из гостиной и поднялась к себе в спальню. Там, в маленьком ящичке ее секретера, в серебряной ладанке хранилась светлая ампула - просто так, на всякий случай. Она вытряхнула ее в ладонь и, раздавив зубами стекло, быстро втянула в себя пахнувшую миндалем жидкость...


Содержание номера Архив Главная страница