Содержание номера Архив Главная страница


"Вестник" №22(255), 24 октября 2000

МЕМУАРЫ ШОСТАКОВИЧА

Не так давно в газете «Московские новости» произошёл обмен мнениями между Ириной Антоновной Шостакович, вдовой композитора Дмитрия Шостаковича, и нью-йоркским писателем Соломоном Волковым, редактором книги «Свидетельство». Дискуссия о подлинности изданных им мемуаров Шостаковича продолжается уже около 20 лет. Вопрос этот обсуждался также на встрече с Соломоном Волковым, состоявшейся в марте этого года в Бруклинской публичной библиотеке. Отчёт о встрече, одним из организаторов которой был журнал «Вестник», опубликован в  №9 журнала (25 апреля, 2000). Мы надеемся, что публикуемые ниже письмо Ирины Шостакович и ответ Соломона Волкова вызовут интерес у наших читателей.

МЕРТВЫЕ БЕЗЗАЩИТНЫ?

Письмо вдовы Дмитрия Шостаковича

Девятого августа исполнилось 25 лет со дня смерти Д.Д.Шостаковича. За эти годы жизнь его музыки продолжалась по восходящей: круг ее поклонников сильно расширился, она завоевала сердца людей в разных странах. Сегодня многие молодые исполнители занимают место ушедших современников Шостаковича и служат его музыке своим искусством.

С молодости Дмитрий Дмитриевич был любим и признан в музыкальной среде. Эта среда в самые трудные его дни старалась укрыть, заслонить его от гонителей, даже когда это было опасно и силы были неравны. Запуганные люди защищали в его лице свое личное человеческое достоинство, свое право на творчество. Немногие решались выступить открыто, но большинство музыкантов встречало упорной неотзывчивостью улюлюканье и науськивание. Конечно, были гонители–энтузиасты, услужливые и небескорыстные, были доносчики по призванию и просто внушаемые, неумные люди.

Дмитрий Дмитриевич был беззащитен, как каждый из нас, и ему было что терять: за ним стояла судьба его сочинений, с которыми расправлялись без стеснения, судьба дара, ему выпавшего, который он ставил выше себя и честно и истово отрабатывал всю жизнь, уходя от своих преследователей и запутывая их. Он сумел помочь многим, многих защитил и поддержал — его вспоминают с благодарностью.

Но не все. Когда Дмитрия Дмитриевича не стало, они решили, что все разрешено, что пришел час использовать его имя, выделиться, пусть даже унижая и оскорбляя его память. Времена полегчали, а они обрели голос. Мертвые беззащитны…

Если собрать достоверные и недостоверные воспоминания современников, нарезать их в виде лапши, то можно слепить любую картинку и «документально» доказать, что Шостакович — бездарность, что он ловкач и мастер компромисса, что он слабый и нечестный. А можно и наоборот.

Его превратили в поле битвы. Втягивая в свой мутный водоворот всех и вся, они ругаются в Интернете, печатают статьи и пишут книги, сочиняют пьесы о Шостаковиче, даже опера появилась. Они все устанавливают и не могут установить право собственности на него. И какая разница — вещают ли они с позиций партийной идеологии или выступают под флагом авангарда: правые и левые в конце концов сходятся.

Утешение в том, что никто и никогда не сумеет принести горе и причинить боль Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу, а время неотвратимо все расставляет по местам.

ДВА ДОПОЛНЕНИЯ К ВЫШЕИЗЛОЖЕННОМУ

Часто во время интервью меня спрашивают о достоверности книги Соломона Волкова, которую он издал в качестве записанных им воспоминаний Шостаковича. Вот мое свидетельство, то, что мне известно по этому поводу. Волков был сотрудником редакции журнала «Советская музыка», в редколлегии которого состоял Д.Д.Шостакович. По просьбе своего ученика и коллеги Б.И.Тищенко Дмитрий Дмитриевич согласился принять для бесед, предназначенных к публикации в журнале «Советская музыка», малоизвестного ему Соломона Волкова. Таких бесед состоялось три, каждая по 2–2,5 часа, не больше, от более длительного общения Дмитрий Дмитриевич уставал и терял интерес к собеседнику. Две из них происходили в присутствии Б.И.Тищенко. Магнитофона при этом не было. На вторую встречу Волков прибыл с фотоаппаратом и попросил Б.И.Тищенко, а затем меня сделать фотографии на память. На третью встречу он принес готовую фотографию и попросил Дмитрия Дмитриевича надписать ее. Дмитрий Дмитриевич написал обычный текст: «Дорогому Соломону Масеевичу Волкову на добрую память. 16/XI/74», а затем, словно почувствовав неладное, вернул Волкова и, как вспоминает сам Волков, дописал: «На память о разговорах о Глазунове, Зощенко, Мейерхольде. Д.Ш.».

Это перечень тем, о которых шла речь на встречах с Волковым. Из этого перечня следует, что разговор велся о музыкальной и литературной жизни довоенного Ленинграда и не более того. Через некоторое время Волков принес Дмитрию Дмитриевичу напечатанную расшифровку бесед и попросил подписать каждую страницу внизу. Это была тоненькая стопочка листов, и Дмитрий Дмитриевич, справедливо полагая, что он непременно увидит материал в корректуре, читать его не стал. Я вошла в кабинет Дмитрия Дмитриевича в тот момент, когда он, стоя у стола, не присаживаясь и не читая, подписывал эти страницы. Волков забрал материал и ушел, а я спросила у Дмитрия Дмитриевича, зачем он подписывал внизу каждую страницу, что было необычно. Дмитрий Дмитриевич ответил, что Волков сказал ему, что введены новые цензурные правила и без его подписи у Волкова не примут материал в редакции. Видимо, как раз в то время Волков подал документы на выезд и уже имел намерение использовать в виде первого шага за границей этот материал.

Вскоре Дмитрия Дмитриевича не стало, и планы Волкова расширились. О существовании этих записей, со слов самого Волкова, было известно многим. Это грозило осложнить его выезд. Он добился приема у приехавшего в Москву секретаря компартии Италии г–на Берлингуэра и, показав подписанную Шостаковичем фотографию, пожаловался, что его, Волкова, друга Шостаковича, задерживают по политическим мотивам. В газете итальянской компартии появилась статья о Волкове с той же фотографией. Рычаг сработал. Встретив Волкова на концерте, я попросила его зайти и оставить мне копию имеющегося у него и неавторизованного (ибо не был прочитан Дмитрием Дмитриевичем) материала. Он ответил, что материал уже переправлен им за границу, и если его, Волкова, будут задерживать, то материал напечатают, да еще с прибавлениями. Вскоре он уехал, и больше я его никогда не видела.

Прибавления не заставили себя ждать. Затем он начал искать издателя, обращаясь за протекцией к влиятельным музыкантам, прикладывая к своим обращениям все ту же фотографию с Шостаковичем.

Затем во врезке к буклету к пластинке с записью оперы «Леди Макбет Мценского уезда» под управлением М.Ростроповича, вышедшей за границей, я прочитала, что Волков был ассистентом Шостаковича, а позже в предисловии к книге Волков сообщил, что, когда никого не было дома, Шостакович звонил ему, и они втайне виделись. Фантазия богатая, но лживая, хотя бы потому, что Дмитрий Дмитриевич в эти годы был тяжело болен, и одного его мы никогда не оставляли. И жили мы главным образом вне Москвы, на даче. Да и от кого и что скрывать? Имя Волкова начисто отсутствует в письмах Шостаковича того времени, например, в письмах к И.Д.Гликсману.

Издатель нашелся в США, началась рекламная кампания. Отрывки из книги появились в немецком журнале и достигли России, где в то время существовала государственная монополия на продукты интеллектуального труда. ВААП запросил экспертизу подписи Шостаковича. Американские эксперты подлинность подтвердили. Книга была напечатана. Каждую из глав этой книги предваряла надпись рукой Дмитрия Дмитриевича: «Читал Шостакович». Как мне точно известно, именно таким образом Шостакович подписывал намеченные к публикации статьи разных авторов, которые ему регулярно присылали на просмотр из журнала «Советская музыка», затем материал возвращался в редакцию, где работал Волков. К сожалению, американские эксперты, не знающие русского языка, не могли (да и задача не стояла) соотнести подпись Шостаковича со смыслом напечатанного на странице текста, не имевшего к книге Волкова никакого отношения. Думаю, что это предположение верно, тем более, что подобная надпись автора на своем материале для знающего русский язык звучит несколько странно.

Что касается прибавлений, то сам Волков говорил мне, что много беседовал о Шостаковиче с разными людьми, в частности, с Л.Н.Лебединским, впоследствии недобросовестным мемуаристом, с которым Шостакович задолго до того прекратил всякие отношения. Принял Волкова, по его просьбе, друг Шостаковича кинорежиссер Л.О.Аритштам — он сам с сожалением говорил мне об этом. Рассказ о телефонном разговоре со Сталиным — с его слов. Все это вошло в книгу в том виде, как это воспринял и позволил себе изложить от имени Шостаковича Соломон Волков.

Книга была переведена на многие языки и напечатана во многих странах, кроме России. Сначала Волков говорил, что против русского издания возражают американские издатели, потом, что в России ему не предлагают достаточного гонорара, затем, что те, кто предлагает издание в России, — жуликоватые коммерсанты и, наконец, что он передал свою рукопись в частный архив и теперь она недоступна. Обратный перевод снимает ответственность и сулит новые возможности.

И ЕЩЕ ОДНО

Дмитрия Дмитриевича упрекают в том, что он поставил подпись под письмом интеллигенции против академика А.Д.Сахарова, опубликованным в «Правде». Да, среди подписей в газете есть имя Шостаковича, но письма этого он не подписывал. В тот день на частные звонки из «Правды» в первой половине дня я отвечала, что Дмитрия Дмитриевича нет дома, затем, что он на даче, а когда сказали, что сейчас посылают машину на дачу, мы просто уехали из дома до вечера, до того времени, когда газета уже ушла в набор. Тем не менее, имя Шостаковича оказалось среди подписантов. Не так давно мы пытались увидеть оригинал письма, но в «Правде» отказали, впрочем, признав, что «такая практика в то время была». Это я и так знаю. Так же было с письмом в защиту М.Теодоракиса — Дмитрий Дмитриевич вообще в это время был в больнице. Оспаривать подпись задним числом было бессмысленно.

ОТВЕТ ПИСАТЕЛЯ СОЛОМОНА ВОЛКОВА

Неприятно доказывать, что ты не верблюд. Неприятно и унизительно. Но иногда все же приходится это делать. В «МН» (№31 от 8–14 августа 2000 г.) появилось письмо Ирины Антоновны Шостакович, вдовы композитора. В нем она ставит под сомнение достоверность опубликованной на Западе 21 год тому назад книги «Свидетельство: мемуары Дмитрия Шостаковича в записи и под редакцией Соломона Волкова». Сегодня , по необходимости кратко, я изложу подлинную историю создания этой книги.

Начну с предыстории. Ирина Шостакович уверяет, что к моменту начала работы над мемуарами, то есть к 1971 году, я был для композитора «малоизвестным ему Соломоном Волковым». На самом деле, к этому времени мы были знакомы с Шостаковичем более десяти лет. Меня, тогда 16–летнего восторженного школьника, представили великому композитору (перед которым я благоговел) после того, как мне довелось откликнуться на премьеру его Восьмого квартета в ленинградской газете «Смена». Произошло это в 1960 г. Для справки: с Ириной Антоновной, своей будущей (третьей по счету) женой, Шостакович повстречался только в 1962 г., на два года позднее.

Знакомство с Шостаковичем в последующие годы развивалось: я опубликовал еще несколько статей о его премьерах, а весной 1965 г. стал одним из организаторов и участников фестиваля в Ленинградской консерватории, посвященного его творчеству, и в этом качестве вновь с ним общался. Затем мы вместе с известным ныне дирижером Юрием Кочневым создали в Ленинграде Экспериментальную студию камерной оперы и первыми осуществили сценическую постановку «Скрипки Ротшильда» (по Чехову) — произведения погибшего на фронте любимого ученика Шостаковича Вениамина Флейшмана. Эту оперу Шостакович дописал и оркестровал, относился к ней особенно трепетно, а потому принял в нашем проекте горячее участие.

После премьеры постановку закрыли по обвинению в «сионизме»: бедный Чехов, бедный Флейшман. Шостакович написал мне с горечью: «Будем надеяться, что «Скрипка» Флейшмана дождется своего настоящего признания». Когда я задумал книгу «Молодые композиторы Ленинграда», то обратился к Шостаковичу с просьбой о предисловии к ней. Он откликнулся тотчас: «Буду рад встретиться с Вами» — и предложил место и время. Книга вышла в 1971 г., но предисловие в мемуарном роде, которое Шостакович надиктовал мне, было существенно урезано. Это послужило для композитора одним из важных импульсов к тому, чтобы сесть записывать свои воспоминания именно со мной: я уже доказал ему свою лояльность и преданность.

ЗАПРЕТНАЯ ТЕМА

Работа над мемуарами шла в течение 1971–1974 гг. Встречались мы с Шостаковичем в этот период множество раз. Это облегчалось тем, что с 1972 г. я служил в журнале «Советская музыка», редакция которого размещалась в том же здании, что и квартира композитора. Никакой тайны из этого, вопреки уверениям И.А.Шостакович, мы не делали.

Поначалу предполагалось, что журнал «Советская музыка» опубликует мемуары, но когда там узнали о том, что Шостакович вспоминает о своем конфликте со Сталиным, то на меня замахали руками: в то время эта тема была под запретом. Отвергли книгу и в Агентстве печати «Новости». Тогда стало ясно, что книгу удастся напечатать только на Западе. Шостакович выразил на это согласие, но с одним условием — чтобы это произошло после его смерти: он устал от постоянных стычек с властями.

Я не просил Шостаковича визировать рукопись — он сделал это по собственной инициативе. Его подписи «Читал. Д.Шостакович» (подлинность которых, как признает и И.А.Шостакович, подтверждена американскими экспертами) точно выражают суть дела: текст мемуаров им был прочитан и возражений не вызвал.

Уехал я в США в 1976 г. с главной и единственной целью — выпустить там мемуары Шостаковича. В 1979 г., после длительной и тщательной проверки, одно из ведущих американских издательств опубликовало «Свидетельство», быстро ставшее международным бестселлером. Книга получила престижную американскую премию.

В Советском Союзе «Свидетельство» встретили как идеологическую диверсию. Говорят, сам Брежнев отдал приказ о пропагандистском контрнаступлении, заявив: «Мы нашего гения в обиду не дадим!» В «Литературной газете» под атаку на мемуары Шостаковича была отведена целая полоса, где меня именовали «обывателем–перебежчиком» и даже «клопом». Главную угрозу власти усмотрели в антисталинском пафосе книги. В тот исторический момент это воспринималось как государственное преступление.

ПАНИКА В «БЛИЖНЕМ КРУГЕ»

Увы, так называемый «ближний круг» Шостаковича «Свидетельством» был также повергнут в панику. Все эти люди комфортабельно пристроились за спиной композитора. Всякое сомнение в его коммунистической ортодоксальности угрожало их уютному существованию, поэтому они поддержали официальную линию. (Между собой они называли публикацию мемуаров «волковским предательским терробумом»). Правда, и тут были благородные исключения: замечательные композиторы Галина Уствольская, Борис Чайковский, Георгий Свиридов, Родион Щедрин.

Подлинность мемуаров Шостаковича засвидетельствовали видные музыканты, хорошо знавшие композитора: Кирилл Кондрашин (назвавший книгу «музыкальным «архипелагом ГУЛАГ»), Ростислав Дубинский, Курт Зандерлинг, Рудольф Баршай и другие. Недавно на эту же тему решительно высказались Владимир Ашкенази и Юрий Темирканов. Книгу одобрила Галина Шостакович, дочь композитора. Максим Шостакович в радиоинтервью заявил, что рекомендует прочесть «Свидетельство» всем тем почитателям творчества Шостаковича, кто этого еще не сделал. Он подчеркнул, что после появления мемуаров Шостаковича «у людей раскрылись глаза».

И это самая главная для меня награда. Действительно, «Свидетельство» сыграло существенную роль в изменении отношения к Шостаковичу за Западе, где многие раньше ошибочно считали его любимцем и рупором сталинского режима. Не раз я слышал от выдающихся исполнителей — назову здесь Леонарда Бернстайна, Иегуди Менухина, Йо–Йо Ма, — что «Свидетельство» повлияло на их трактовку опусов Шостаковича. Два года назад в Лондоне вышел солидный том «Переосмысливая Шостаковича», плод многолетних исследований американских музыковедов Аллана Хо и Дм. Феофанова. Они считают подлинность мемуаров Шостаковича неоспоримой и приводят тому множество доказательств (в их книге почти 800 страниц).

АНТИСТАЛИНСКИЙ ПОДТЕКСТ В МУЗЫКЕ

После наступления гласности изменилось отношение к Шостаковичу и в России: стало, наконец, возможным открыто говорить об антисталинском трагическом подтексте многих его опусов. Теперь о том, что Шостакович был «верным сыном коммунистической партии», можно услышать только от немногих уцелевших сталинских «зубров» да агрессивных американских профессоров. Сообразно веяниям времени, перестроился и «ближний круг». Но отдельные его представители до сих пор активно выступают против мемуаров Шостаковича. Почему? Сожалеют, что не они первыми открыли миру Шостаковича — убежденного антисталиниста? Не могут смириться с тем, что это довелось сделать именно Соломону Волкову? Пытаются сохранить монопольный контроль над его наследием? Не мне судить…

За два с лишним десятилетия, прошедших с момента появления «Свидетельства» на Западе, я выпустил там и другие книги в мемуарном жанре: записанные мною диалоги с такими гигантами российской культуры, как балетмейстер Джордж Баланчин, скрипач Натан Мильштейн, поэт Иосиф Бродский. Как и мемуары Шостаковича, эти книги вышли на многих языках. Вопреки слухам, я никогда и нигде не выдавал себя за «близкого друга» или «ассистента» всех этих великих людей. Просто я преклонялся перед ними и старался, как мог, записать и сохранить их воспоминания для грядущих поколений.

В 1998 г. мои «Диалоги с Иосифом Бродским» вышли и в Москве, вызвав живой интерес читателей. В скором будущем здесь появится моя «История культуры Санкт–Петербурга». Дойдет очередь и до мемуаров Шостаковича, как бы этому ни сопротивлялся — явно или тайно — «ближний круг». Ведь и в письме И.А.Шостакович нет ни одного конкретного возражения по тексту мемуаров. Верю — история нас рассудит. Слово, данное мною Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу 26 лет назад, я сдержал.

В выпуске лондонской газеты Financial Times от 5-6 августа 2000 г. была опубликована статья известного писаниста Владимира Ашкенази о творческом наследии Шостаковича. Вот некоторые выдержки из этой интересной статьи.

«...Когда в 1979 году, молодой русский музыковед опубликовал книгу «Свидетельство»..., мы все подумали, что наконец мир поймет действительное существо вопроса. Но мы были слишком оптимистичны...»

«...Недавно Ростропович мне также сказал, что он не сомневается, что Шостакович ненавидел советскую систему. Дирижер первого исполнения 14–й симфонии Шостаковича Рудольф Баршай утверждал, что «Свидетельство» Волкова должно рассматриваться на 100% правдивым. Сын композитора Максим также охарактеризовал книгу как правдивую и аккуратную, так же, как и его сестра Галина. И это только частица айсберга — десятки свидетельств из Советского Союза подтверждают подлинность и правдивость книги Волкова...»


Содержание номера Архив Главная страница