"Вестник" №22(255), 24 октября 2000

МАРИНА ЛЕВТОВА

Свою творческую жизнь Марина Левтова (С.-Петербург) называет многоборьем: она занимается скульптурой, живописью, музыкой, пишет стихи и философские очерки. Она закончила музыкальное училище, была вольнослушательницей филологического факультета Ленинградского университета, работала концертмейстером в хореографической студии и лаборантом в Академии художеств, но затем советская действительность вынудила ее к профессиональному эскапизму. Живописи Марина училась у известного художника Марка Тумина, своего двоюродного брата. Она член петербургского Товарищества экспериментального изобразительного искусства (ТЭИИ), участвовала в нескольких выставках.

Сейчас готовится к изданию первая книга стихов Марины Левтовой. В предлагаемой подборке — стихи, написанные в 1985 году.

Банное тепло автобуса,
Глобуса перемещенье.
Размагничиванье ребуса —
Негуса хмельные кисти.

Истекая льдом и холодом,
Нехотя зима проходит,
И, как льдинка, днем и вечером
Бьет апреля колокольчик.

Пред концом недели около
Окропленного собора,
Словно оборотень, прячется
Ветер, мокрый и весенний.

Челку веток сверху выпростав,
Обернувшись в полотенце,
День и ночь, как тень без тела, он —
Безалаберный, бездельник...

ИЗ ЦИКЛА «МИМО СИРЕН»

О каком самолюбии речь?
Я от мыслей смертельно устала.
Ты явленьем своим не перечь:
Я и видеть тебя перестала.

Остановка в дрожащем метро.
Поезд снова помчится рывками.
Как обваленный в пудре Пьеро,
Я в усталость уткнусь рукавами.

Как старо, неслучившийся друг,
То, что с нами внезапно случилось.
Лучше б Бог уберег от потуг
И разлук, лучше б это приснилось.

Словно ересь — навязчивый сон.
Как глаза твои весело светят!
Только рано смеяться. Ты — он,
Тот, кто мне все равно не ответит.

                        * * *

Волшебник Шнитке ткет причастье
Перстами, щупальцами струн.
Каскад пронзительного счастья,
Пустого космоса бурун.

Миры — шарами, бьются сферы,
И в битых гранях — солнца крик.
От ужаса — хорами веры
Рожден и вздыблен материк.

Колонны сосен, рев органа,
Морозен в инее залив.
Златых челест фата–моргана,
И молоточек хохотлив.

Но гул растет, звенит трубою,
И небо строго, словно храм.
Ночь. Комарово голубое.
Капель сосулек по ногам.

Там гамма — сто осколков — бликом,
Рассыпав по регистрам смех,
В распространенье многоликом,
Звеня, захватывает всех.

Так маятник его движений,
Как Богодьявол, в некий час
Всей амплитудой поражений —
Побед — раскачивает нас.

И в сложном золотистом звоне,
Родив планеты новой шар,
Вершит он действо на амвоне:
Кует мороз, творит пожар.

Он чудотворит, искры сея,
Но, в нежном перестуке звезд,
Так не похож на Моисея:
Тих, благодарен, смертен, прост.

                   * * *

Одуванчики облысели —
Старички из времен былого.
Словно в кресло–качалку сели,
Или в века начало — снова.

Там Вертинский поет, тоскуя,
Там рояль занемел от муки.
Словно ангел больной, влеку я
Веки, голову, голос, руки...

Хризантем чуть щемящий запах,
И шампанское потеплело.
В чьих мужицких корявых лапах
Этой нежной эпохи тело?!

И хрусталинки бьют, как слезы,
Что застыли, как гроздья горя.
Старички не меняют позы,
Онемев, не грозя, не споря...

                     * * *

Как голодом снедаемая птица,
Которая о клетки край скребется,
Раззявив когти и глодая прутья
Голодными глотками пищевода, —
Так я к тебе хочу. И твердо знаю,
Что тверже прутьев тот запрет — не видеть
Ни плоть твою, ни душу не узнать,
Как узнают друг друга в разговоре
Друзья, смеясь, вертя бокал в руке,
Как дочь с отцом гуляют лесом молча,
Как спорят до прозрения монахи
И ученик учителя ведет
К тому, что и не грезилось обоим,
Как... Боже, Боже, для чего Ты мне
Дал эту жизнь и это вот обличье,
И землю под ногами с ним одну,
И тот же век — подумай! — то же время?
Неужто для того, чтоб искусить?
Так, поманил — и будет... Как жестоко...

А может быть, я тот, кто клад зарыл
(В расчете зверском, тупо, деловито)
Той встречи нашей, что должна была,
Как бабочка у Брэдбери, явиться
Огнем каким–то, но моим безвольем
Растоптана, как злобным каблуком.

О Боже, Боже, дай немного силы!
Куда мне — с этой робостью телячьей,
В какие двери и в какие взоры,
И как пред ним предстать? А он устал
И не до встреч ему. Уходит поезд.
А я по шпалам медленно бегу.

                     * * *

ПОСЛЕ ДОЖДЯ

Перламутровое небо,
Дальний поезд — стук синкоп.
И пучком взметнула Геба
Свежевымытый укроп.

Капли в анемичной лени
Тихо шмякают о стол.
Аритмия мановений.
Взгляд — наезд на мокрый ствол.

Птички странное пищанье,
Трепет мокрых лепестков.
И внезапно — обещанье:
Может, вырвусь из оков,

Разлечусь, как смерч, как птица,
Все успею, а затем
Жизнь моя тебе приснится
Отголоском этих тем.

                          * * *

Поэзия дворов и кошек хмурый вид.
Оконца свет слепит, и бабушки судачат.
Ударю в бак–набат. А полдень пьяно спит,
Не рассуждая век — что то, что это значит.

Благословенна лень тяжелый спелых тел.
Коляски сонный зев, и медленные мамы
Вершат прогулки ход, как полдень захотел,
Лубочный хоровод дворовой — в лоб — рекламы.

Блинами луны лиц, как самовар бока.
Художник обалдел, сам холст слюной исходит.
И в жирный летний цвет макается рука.
И голубь, как двойник, по вертикали бродит.

                                * * *

Одиночество в ночи —
Как в ночи летящий демон.
Сколько в голос ни кричи —
Ведь приходит не затем он,

Чтоб принять твою тоску
И как дочь ее лелеять.
Всем — по равному куску.
Мне — чтоб по ветру развеять

Явь. Какой Тамары сон
Стал бы для него приманкой?
Недоступным князем он,
Я — презренной оборванкой.

Лишь тоска моя в ночи
Еле плачет, еле грезит.
Подобрав ко мне ключи,
Ночь, как вор, в окошко лезет.

                        * * *

В объятьях августа спокойно и пахуче:
Чуть горькой прелью — дым заносит со двора.
Прохладно небо, как валы влекомы тучи.
Составом тянутся сквозные вечера.

Опять я слышу кутерьму родного дома.
Скрипит веранда, утра суетно тепло.
И костоломная, в исходе сна, истома,
И неба горло как простудой облегло.

Сад весь дрожит. Его зеленые кудряшки
Вовек не чесаны, он беспризорник, панк.
Пока на строках рифм защелкиваю пряжки,
И вдохновенья напрягается мустанг,

Пока огонь еще копной волос пылает —
Прощальным вымпелом, как ветошка, горю...
И грустный август молчаливо уступает
Свою берлогу забулдыге–сентябрю.

                         * * *

Бегу вприпрыжку на работу,
И лужи хохотом звенят.
Сентябрь ушел в свою дремоту.
Весь Петербург на осень снят.

Здесь перемена обстановки.
Прозрачны улицы. И в них —
Уже осенние обновки
Под сенью парка для двоих,

Где можно бегать, кувыркаться,
Дурачиться и листья красть,
Пятнистым зверем притворяться,
Втираясь в бронзовую масть...

Уже устало плавать лето
В своем желтке, в своем тепле.
Синь неба, как тужурка, сдета.
И флоксы — пеной — на столе.

                     * * *

Маленькие фараоны
Едут на своих колясках.
Вид у них под балдахином
Будды — славный, безмятежный.

Все калякают бездумно.
Здесь абсурд, абракадабра,
Птичий посвист — экзерсисом,
Слов младенческие ноты.

Их провозят осторожно
По булыжникам и плитам,
Взор их горд победоносный,
Царский, умиротворенный.

По бокам — глазурь Фонтанки,
Домики — подарки мага.
Будущие их владенья,
По которым их провозят.

МАТИСС
«Танец»

На облаке травы,
Вдавив ее, как крону,
На фоне синевы,
По буйному закону

Движенья и игры,
Кирпичным хороводом
Прекрасные миры
Несутся громким сбродом.

Здесь человекоявь —
Не ангельское семя,
Здесь душу обезглавь —
Но будь в венке со всеми.

И сладки краски те.
И первозданность рая,
В звериной наготе,
Младенчеством играя.

                     * * *

Моя душа напоминает мне Одиссея.
Она, привязанная к столбу, плывет мимо страшных сирен,
Ее уши залеплены воском,
Но все равно она слышит лукавые их голоса
И видит виньетки соблазнов.
Ей страшно.

Временами душа начинает биться.
Она молит ее отпустить, отвязать,
И готова ринуться вплавь
К островам золотистым.
Одиссея держали друзья. Кто удержит меня? Я сама.

                              * * *

В этом городе жить — это можно рехнуться.
Он меня заманил, он меня и украл.
Здесь дома искажаются, падают, гнутся,
И фонарь — словно яда холодный фиал.

Здесь одни мертвецы — и стоят у парадных,
Словно призраки нашей болотной тоски,
Персонажи миров допотопных и смрадных,
И зажаты в парадные — камня тиски.

Здесь бежишь, как зигзагом, в смятении жутком
И не чуешь предательской скользкой земли.
Город предан фантомам, причудливым шуткам,
И душа — под метель — на мели, на мели,

Подметая собою пространство болота,
Лжепророку гортанному не по нутру...
Я стою, как жена престарелого Лота,
На содомском, холодном, предсмертном ветру.

ИЗ ЦИКЛА «МИМО СИРЕН»

Ты жалость принял за любовь?
И вот теперь, безумный, хочешь
Увлечь меня? Не прекословь —
Напрасно страстный вздор бормочешь.

Коряво–красный голос твой
Лишь оскорбит меня, не боле,
На фоне безысходной боли
Mоей любови роковой.