Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #21(254), 10 октября 2000

Николай ДАРДИКИН (Нью-Джерси)

МОСКВА - ПЕТУШКИ - НЬЮ-ЙОРК, ДАЛЕЕ ВЕЗДЕ

Актер А.Цуркан, В.Ерофеев, С.Летов

Оговорюсь сразу, это - не театральная рецензия и не интервью. Оговорка, как правило, - не что иное, как открыто высказываемая или плохо скрываемая автором просьба о снисхождении.

Итак, жанр этих заметок - литературно-театральные размышления вперемежку с воспоминаниями, сожалениями и разговором с актером. Начну с сожаления.

Венедикта Ерофеева я не знал, хотя мог бы: мы лет эдак двадцать ходили по одним площадям и улицам стольно-застойного града о семи холмах и девяти вокзалах. Один из них - Курский, отправил Венедикта Васильевича сперва в путешествие в Петушки, потом на Ваганьково, а потом уж - в классики русской литературы.

О книге "Москва-Петушки" я краем уха слыхивал еще в Москве, но объем этого слуха, его интенсивность, что ли, не взывали к активным поискам, как это было когда-то с "Архипелагом Гулагом" или "Детьми Арбата". Будучи уже в эмиграции, я узнал о мучительной (рак горла) смерти автора этой поэмы - так сам Ерофеев определил ее жанр.

Венедикт Васильевич Ерофеев, Веничка, как называли его собутыльники и собратья по перу, - великолепный писатель: наблюдательный, поэтичный, умный и остроумный. Моя оценка ставшего теперь знаменитым писателя может показаться запоздалой, но это - оценка читателя, а не журналиста или литератора.

Я читал "Москву-Петушки" и смеялся, и плакал, и жалел Россию, загубившую не один талант самым страшным своим, "народным", зельем - водкой. Потом уже приобрел и "Василия Розанова глазами эксцентрика", и "Мою маленькую Лениниану", и "Быть русским - легкая провинность" - штрихи к портрету и записные книжки Венедикта Ерофеева. "Быть русским - легкая провинность" - уж не о нас ли с вами, эмигрантах, так афористично вмазано?! И о нас, в том числе... К слову сказать, Венедикту Васильевичу, как настоящему русскому интеллигенту, был ненавистен антисемитизм и он часто открыто заявлял об этом.

Упомянув о поэме, забыл уточнить, что "Москва - Петушки" написана прозой. Приходят на ум "Мертвые души" Гоголя, тоже, как известно, названные автором поэмой. Ерофеев и не скрывал, что подражает Гоголю: "Если бы не было Николая Васильевича - и меня бы как писателя не было. В этом не стыдно признаться". А самым любимым его писателем был Набоков: "Никогда зависти не знал, а тут завидую, завидую..."

Сюжет поэмы - проще некуда. Автор, он же герой, едет на электричке из Москвы в Петушки - есть такая станция по Горьковской ветке Курской железной дороги. В каждой главе описывается происходящее с автором за время следования от одной станции к другой. К примеру, вторая глава поэмы называется "Москва - Серп и Молот", третья - "Серп и Молот - Карачарово" и так далее.

Нет смысла пересказывать содержание всех глав, но третью главу перескажу: "И немедленно выпил". Да-да, глава состоит всего из одного предложения. Вот что по этому поводу говорил сам автор: "Первое издание "Петушков", благо, было в одном экземпляре, быстро разошлось. Я получил с тех пор много нареканий за главу "Серп и Молот - Карачарово", и совершенно напрасно. Во вступлении к первому изданию я предупреждал всех девушек, что главу "Серп и Молот - Карачарово" следует пропустить, не читая, поскольку за фразой "И немедленно выпил" следуют полторы страницы чистейшего мата, что во всей этой главе нет ни единого цензурного слова, за исключением фразы "И немедленно выпил". Добросовестным уведомлением этим я добился только того, что все читатели, в особенности девушки, сразу хватались за главу "Серп и Молот - Карачарово", даже не читая предыдущих глав, даже не прочитав фразы "И немедленно выпил". По этой причине я счел необходимым во втором издании выкинуть из этой главы всю бывшую там матерщину. Так будет лучше..."

Поскольку герой поэмы "немедленно выпивал" на каждом перегоне, до конечной цели своего вояжа - станции Петушки - он две-три остановки не доехал, поскольку был вынесен из тамбура толпой на перрон другой станции - Покров. И закемарил на близстоящей лавочке, неизвестно когда пробудился, слегка очухался и в полубессознательном состоянии был посажен каким-то доброхотом в вагон электрички, следующей... обратно, в Москву.

Так что, если уж быть точным, то поэма должна называться "Москва-Покров и обратно", но очень уж герою поэмы надо было в Петушки: святое дело - гостинцы свезти ребенку. Желание свое он, т. е. автор, увековечил в названии труда своего: "Москва-Петушки".

За простотой сюжета стоит полная драматизма жизнь, непраздные размышления героя о ней, конфликт чистого, израненного человека с изъеденным ложью советским обществом.

Но как из поэмы, да еще монологичной, сделать пьесу? У сцены ведь свои законы. Книжный текст, будь он хоть трижды гениален, действует на нас не так, как происходящее перед нашими глазами действие и произнесенное вслух слово.

Может быть, ответом на этот многосложный вопрос будет мой разговор с актером Театра на Таганке, сыгравшим главную роль в пьесе "Москва-Петушки", Александром Цурканом.

- Саша, пьеса "Москва-Петушки" во многом держится на вас, на вашей потрясающей игре. Такая игра, на мой взгляд, возможна лишь при совпадении мироощущений автора - имею в виду писателя Венедикта Васильевича Ерофеева - и актера. Хотелось бы услышать ваши соображения по этому поводу.

- Я считаю Венедикта Васильевича Ерофеева гениальным писателем. Мало кто в наше время так великолепно владел русским языком, мало кто так раскрыл душу русского человека, как сумел он. К сожалению, и прожил, и написал до обидного мало.

Автором же инсценировки и режиссером спектакля "Москва-Петушки" является ученик Завадского, актер и режиссер Театра на Таганке Валентин Леонидович Рыжий. Юрий Петрович Любимов трижды пытался сделать спектакль "Москва-Петушки" - да все как-то не складывалось: то мешали обстоятельства, то не давался в руки ключ спектакля. Любимов пригласил Рыжего к себе и сказал: "Вот тебе молодые актеры, попробуй с ними разобраться с "Петушками"".

Как ни мала поэма "Москва-Петушки", нельзя сделать из нее пьесу, механически следуя тексту. Инсценировка Валентина - это квинтэссенция текста, доведенный до трагедии конфликт между обществом и художником... Пьеса, как и прочитанная раньше поэма, меня потрясла. А наши молодые актеры ее как-то не поняли, отнеслись к ней свысока, поэтому спектакль не получался. Тогда я подошел к Валентину Леонидовичу и напрямую спросил: "А почему я не могу у вас играть?" Сверкнула искра, мы, что называется, зацепились и начали репетировать. Репетиции проходили в холодном помещении: на дворе зима, в помещении плюс шесть - черт с ними. Принимал спектакль сам Мастер. Это был спектакль в спектакле - полный юмора, присущего Любимову блеска и легкости. Мы сдачу спектакля сняли на пленку, получился отличный фильм. Любимов, стало быть, дал нам добро, было это в 1996 году.

Музыкальное оформление спектакля сделали внук Владимира Ивановича Немировича-Данченко композитор Василий Немирович-Данченко и известный саксофонист Сергей Лютый. Это, как вы уже слышали, синтез классической - использованы произведения Шостаковича - и джазовой музыки: Сережа импровизировал, мы записывали. Выбор музыки не случаен: Шостакович был любимым композитором Ерофеева - это мы из его дневников узнали.

- Необычно и оформление спектакля: семь или восемь стоек бара с прямоугольным столом, металлической ногой и круглым чугунным основанием. Стойки, как ни статично это название, находятся в постоянном движении: крутятся, ложатся плашмя, встают на попа, образуя то вагон электрички, то зарешеченную клетку, то площадку для вашей стойки - стойки на стойке! - на руках. Все метафорично, наполнено смыслом, все работает на спектакль. Как пришла мысль именно о таких декорациях?

- Стойки подлинные, из бара ресторана "Кама", что по соседству с нашим театром. В нем частенько сиживали (точнее было бы сказать - стояли) Владимир Высоцкий, Евгений Урбанский, Андрей Тарковский, Василий Макарович Шукшин, Леонид Енгибаров. И они, эти стойки, подпитывают меня великой энергией этих людей, помогают мне - как ни мистически это звучит. И когда мы стали эти стойки вращать, возникло пространство Ерофеева, пространство спектакля. Пластика, заимствованная у Высоцкого и Енгибарова, их колоссальная энергия, безоглядная трата себя позволили сделать спектакль живым, нервным, напряженным.

- Саша, а чьи стихи звучат в спектакле? Хотя "Москва-Петушки" - поэма, там стихов как таковых нет. А прочитанные вами органично вписались в текст Ерофеева.

- Как я уже сказал, в спектакле нет ничего случайного: музыка, реквизит, стихи подобраны с большим тактом и вкусом. Режиссер и автор сценария Валентин Рыжий - человек огромной культуры и эрудиции. Он знает, что Ерофеев любил стихи Саши Черного, и снова попал в точку, предложив мне прочитать его стихотворение "Благодарю тебя, Создатель". Оно дерзкое, умное, ироничное - его наверняка знал Венедикт Васильевич.

Вернусь к работе над спектаклем, потому что нельзя забыть то время, ту атмосферу. Идеи, как пинг-понговые мячики, летали в воздухе. О, это ощущение находок, поисков и даже неудач! Это и есть настоящий театр, когда собираются люди, любящие автора, стремящиеся передать свое восприятие мира, сегодняшнего дня, а не просто покувыркаться, побить чечетку, поорать песни на всю ивановскую.

- Спасибо, Саша, за интервью. Надеюсь, что наши читатели, не смотревшие спектакль "Москва-Петушки" или не прочитавшие (пока!) книжек Венедикта Ерофеева, получили хотя бы небольшое представление о том и другом и внемлют нашим с вами восторгам. Счастливо вам отыграть оставшиеся спектакли, приезжайте опять и с "Петушками", и с новыми работами!


Содержание номера Архив Главная страница