Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #20(253), 26 сентября 2000

Виталий СКУРАТОВСКИЙ (Хамельн, Германия)

ДВА ГИГАНТА ЛИБЕРАЛЬНОЙ ПУБЛИЦИСТИКИ: ГЕНРИХ ГЕЙНЕ И ЛЮДВИГ БЁРНЕ

Человек, которого впоследствии называли Людвиг Бёрне, появился на свет во франкфуртском гетто 24 мая 1786 г. Его отец, банкир Якоб Барух, дал сыну при рождении имя Иуда Лёб (Лёв).

Мир, в котором рос Иуда Лёб, был особенным. Как и почти во всей Германии, евреи Франкфурта не имели права жить среди немцев. Они должны были обитать в гетто, обнесенном стеной. В стене франкфуртского гетто было трое ворот и тем оно "выгодно" отличалось от остальных еврейских гетто Германии. Ворота гетто открывались с восходом солнца и закрывались с его заходом. В воскресные дни и в дни церковных праздников эти ворота были закрыты, дабы не портить настроение жителям Франкфурта и именитым гостям города, съезжавшимся на ярмарки и всевозможные празднества. Ворота были закрыты и в дни коронаций и публичных казней: немецкие бюргеры не хотели делить с евреями удовольствие от подобных зрелищ.

Продукты на рынке евреи имели право покупать только до семи утра. Они не имели право ходить по городу больше, чем по двое, а на некоторые улицы и площади их вообще не пускали. Они должны были уступать христианам дорогу и при первом же требовании христиан снимать шляпу, которую обязаны были носить, чтобы их можно было всегда отличить от других. Подобная обстановка не могла не оказать огромного влияния на формирование характера Иуды Лёба.

Когда ему исполнилось 10 лет, стены франкфуртского гетто были разрушены, но не по решению городского совета, а артиллерией французского республиканского генерала Клебера. На всей оккупированной французами территории евреи получили равные права с христианским населением.

В 1802 г. Иуда Лёб был послан родителями в Берлин на обучение к доктору Маркусу Герцу, известному еврейскому врачу, физику и философу - ученику Иммануила Канта. Жена Маркуса - Генриетта Герц - содержала салон, в котором встречались знаменитости того времени: ученые, теологи, путешественники и поэты.

Мальчик немедленно влюбился в умную, образованную и красивую хозяйку дома, которая была старше его на 22 года. Она не разжигала намеренно чувства своего постояльца и ученика, но и не гасила их, ибо привыкла к обожанию. Ей льстила влюбленность в нее многих окружающих. После смерти мужа в 1803 г. Генриетта продолжала заниматься с Иудой Лёбом, но очень четко ограничила сферу его притязаний: "Отношений, больших, чем дружеские, между нами быть не может. Я просто не влюблена в вас и не буду лгать..."

Чтобы не нарушать налаженность салонной жизни своим необузданным чувством, шестнадцатилетний Иуда Лёб уезжает в Халле, где продолжает учиться медицине. После закрытия императором Наполеоном университета в Халле Иуда Лёб переезжает в Хайдельберг, где заканчивает учение и получает в г. Гиссеме звание доктора философии.

Он возвращается в свой родной город и получает пост юриста при франкфуртском полицейском управлении. Но он не прослужил там и четырех лет: после ухода французов Франкфурт стал свободным имперским городом, в котором воцарились прежние законы, запрещающие евреям занимать официальные должности.

По своим убеждениям Иуда Лёб был либералом, борцом за демократию, отрицающим любое насилие и верящим, что необходимые реформы, ведущие к равноправию евреев, должны быть проведены только вследствие возросшей сознательности граждан. Он и действует в этом направлении: становится редактором существующей франкфуртской газеты, а затем основывает свою, названную им "Zeitschwingen" (это можно было бы вольно перевести как "Маятник времени") и печатаемую в Оффенбахе. Но тамошние обскурантисты закрывают ее. И тогда неутомимый борец за свободу и равноправие основывает новую газету "Die Waage. Blдtter fьr Bьrgerleben, Wissenschaft und Kunst" ("Весы. Обзор общественной жизни, науки и искусства"), в которой он в форме фельетонов пропагандирует свои взгляды.

С 1816 года он работает вместе с Жанеттой Воль, которая до конца жизни была его любовью, его музой и неутомимой помощницей.

В 1818 г. Иуда Лёб Барух, как и многие другие немецкие (да и не только немецкие) евреи того времени, подвизавшиеся на общественном поприще, перешел в лютеранскую веру и стал называться отныне Людвиг Бёрне. Теперь он приобрел статус, в котором пребывал когда-то апостол Павел: он стал крещеным евреем. При этом Бёрне явственно ощутил, что и после его крещения отношение к нему христианского общества никак не изменилось. А еврейская община отвернулась от него. Он мог с горечью произнести те слова, которые напишет через несколько лет Генрих Гейне, также принявший христианство: "Я ненавидим сейчас и христианами, и евреями. Я очень раскаиваюсь в том, что крестился..."

Бёрне, народный трибун, был единомышленником поэта Генриха Гейне как в смысле признания провозглашенных Французской революцией принципов свободы, равенства и братства, так и в смысле солидарности с еврейским народом. Всей своей деятельностью, в своих статьях и фельетонах Бёрне, так же как и Гейне, отстаивал идею социальной системы, заботящейся о благополучии всех членов общества, утопическую идею о создании идеального политического устройства, о преодолении чувства отсутствия родины и о полноценном осознании собственной идентичности.

Генрих Гейне, двухсотлетие со дня рождения которого широко отмечалось в конце 1997 г., рос не в гетто, как Бёрне, а в свободной атмосфере, в которой жили евреи в Дюссельдорфе. По семейной традиции он должен был бы стать торговцем, как его отец и оба деда, но он захотел поступить в университет, и его родители пошли ему навстречу.

Он изучал юриспруденцию в Бонне, Берлине и Гёттингене, писал стихи, критические статьи, путевые заметки, рассказы, вел дневник. Он по праву считается одним из самых больших немецких поэтов. Об этом со знанием дела писал и такой виртуоз немецкого языка, как Фридрих Ницше: "Кроме Гёте, Германия дала только одного поэта: Генриха Гейне". И он же в другом месте: "Гейне - один из последних великих людей, которых Германия подарила Европе". Многие германисты отмечают, что никакого другого немецкого лирика не читают в мире так часто, как Гейне, и ни одна немецкая книга не имела такого влияния, как "Книга песен" Генриха Гейне. Вот как о нем написано в энциклопедии Брокгауза выпуска 1834 г.: "Гейне, Генрих, известен как поэт и наряду с Бёрне популярнейший среди немецких писателей с политическим уклоном... Трудно однозначно описать поэтический талант Гейне; он и задушевен, и остроумен, он обладает дерзкой фантазией и своеобразным языком..., в его стихах можно найти глубочайшую нежность наряду с грубыми порывами, необычайную глубину рядом с сатирической фривольностью, благородство и пошлость, величественный образ мыслей и убийственное равнодушие..."

Но жизнь великого немецкого поэта не была устлана сплошными розами. Издатель Михаэль Беер иронизировал в письме к Гейне: "На того, кому, как Вам, небеса послали три несчастья, а именно: быть одновременно евреем, немцем и поэтом, все шишки сыпятся..."

В 1831 г. Гейне бежит от цензурных преследования в Париж и работает как корреспондент немецких газет. Его духовные корни остаются в Германии, а рабочим инструментом продолжает быть немецкий язык, которым он владел в совершенстве. Гейне крестился, стал французским гражданином, но не перестал быть немецким евреем.

У Гейне и Бёрне, этих двух великих людей, имена которых часто упоминают вместе, как имена Гёте и Шиллера, были сложные отношения, начавшиеся еще в Германии с дружбы и сотрудничества. Несмотря на общность большинства своих политических идеалов, одинаковость многих элементов судьбы - оба были выкрестами, оба стали очень известны на родине и за рубежом, оба вынуждены были эмигрировать и оба умерли в изгнании в Париже - Гейне и Бёрне резко нападали друг на друга в печати и в письмах к друзьям. Было ли это обусловлено частой у евреев в те (и только ли в те?!) времена неприязнью к соплеменникам, журналистской ревностью к сопернику или просто различиями в осмыслении бытия и отношении к литературе, искусству вообще и к самым разным жизненным явлениям? Скорее всего было и то, и другое, и третье. Целеустремленному и пламенному (но часто довольно узко оценивающему многие вещи) трибуну Бёрне не могли нравиться сибаритство, снобизм и аристократическая широта взглядов Гейне.

Охлаждение отошений между ними началось еще в Германии, но только в Париже (опять проклятые плоды эмиграции!) Бёрне открыто и резко выступил против Гейне. Создавая филиппики, направленные против Гейне, Бёрне сомневался в его надежности как революционера, осуждал его как жуира в лагере республиканцев, эстета, который ради поэтического зуда мог забыть о революционной этике и политической ответственности. Гейне и в самом деле было все равно: писать ли о республике или же о монархии как лучшей форме государственного устройства. Выбор его зависел от того, какая из этих двух форм правления соответствовала в данный момент времени его настроению, той или иной созвучной его поэтической душе мелодии или интонации. В своих "Письмах из Парижа" Бёрне осуждал Гейне, называя его "сибаритской натурой" и язвительно добавлял, что Гейне настолько чувствителен, что его сон мог бы быть нарушен даже падением лепестка розы. Как может, восклицал Бёрне, бороться за свободу человек с такими барскими взглядами и замашками?! Он упрекает Гейне в том, что тот "в истине любит только красоту".

Гейне не обращал на выпадки Бёрне при жизни последнего почти никакого внимания, а ответил ему только после его смерти, издав книгу воспроминаний о нем. Подчеркивая презрение Бёрне к литературной форме, даже непонимание ее, Гейне писал о нем в этой книге: "... в своей субъективной ограниченности он не постигал объективной свободной манеры Гёте и художественную форму принимал за отсутствие чувства: он напоминал ребенка, который, не понимая пламенного смысла греческой статуи, ощупывает лишь мраморные формы и жалуется на их холод".

Бёрне как один из зачинателей жанра политического фельетона-очерка в статьях 20-х годов прошлого века разоблачал немецкую политическую реакцию. Его "Письма из Парижа" после Июльской революции 1830 г. прозвучали, по выражению Гейне, как "колокол революционной бури". Публицистика Бёрне встретила восторженный отклик у писателей "Молодой Германии" - литературного движения, возникшего в начале 30-х годов в обстановке общественного подъема после Июльской революции и объединявшего группу писателей, связанных либерально-буржуазными настроениями и стремлением к соответствующим политическим реформам.

А вот как с притворным ужасом передает свои впечатления от "Писем из Парижа" Гейне: "Я был поражен тем ультрарадикальным тоном, которого меньше всего ожидал от Бёрне... Боже! Какие страшные сочетания слов! Что за глаголы, полные государственной измены! Какие цареубийственные винительные падежи! Какие повелительные наклонения! Какие противополицейские вопросительные знаки! Что за метафоры - одной тени их было бы достаточно для двадцатилетнего заключения в крепости!"

Но несмотря на резкость своего тона по отношению к германским властям, Бёрне оставался все же до конца жизни немецким патриотом, желавшим счастья народу Германии и боровшимся только против тех немецких порядков, которые он считал вредными для своей родины.

Вот что пишет об этом его соратник-критик Гейне: "Да, этот человек был великий, пожалуй величайший патриот, он вместе с молоком мачехи-Германии впитал и самую жгучую жизнь и самую горькую смерть! В душе его ликовала и исходила кровью трогательная любовь к родине, стыдливая по своей природе, как всякая любовь, охотно прикрывавшаяся ворчливой бранью и придирчивым брюзжанием, но тем сильнее рвавшаяся наружу в минуту увлечения. Когда с Германией случались разные глупости, грозившие дурными последствиями, когда у нее не хватало решимости принять целебное лекарство, даже снять с себя бельмо или перенести какую-нибудь другую маленькую операцию, Людвиг Бёрне шумел и ругался, топал ногами и кричал; но когда, наконец, предвиденное несчастье совершалось, когда Германию начинали топтать ногами или избивать до крови, тогда Бёрне переставал дуться и начинал хныкать; бедный глупец - а таким он был, - уверял, рыдая, что Германия - самая лучшая страна на свете, самая прекрасная страна, что немцы - прекраснейший и благороднейший народ, подлинная жемчужина народов, и нигде нет людей умнее, чем в Германии, что даже дураки там умные, что невежество не что иное, как проявление характера; и он в самом деле тосковал по милым пинкам отчизны, и порой ему страстно хотелось сочной немецкой глупости, как беременной женщине хочется груши. И жизнь вдали от отечества стала для него настоящей пыткой, и не одно злое слово в его произведениях было вызвано этой мукой. Кто не знал изгнания, тот не поймет, как ярко оно окрашивает наши муки и какой яд, какую тьму оно вливает в наши мысли. Данте писал свой Ад" в изгнании. И только тот, кто жил в изгнании, знает, что такое любовь к родине со всеми ее сладостными страхами и томительными горестями!"

В последние годы жизни Бёрне стал глашатаем христианского социализма. В парижском изгнании он переводит книгу французского священника Ламеню "Слова верующего", пишет статьи для французских газет, где проявляется его сомнение в протестантском авторитете разума и где он впадает в тоску католического миросозерцания. Путь длиной в жизнь стал для Бёрне путем от революционного бунтарства до стремления обрести покой в религии, причем, не в религии своих предков. В последние годы жизни Бёрне стал глашатаем христианского социализма. "Быть может, - цинично пишет об этом Гейне, - смерть была для Бёрне счастьем... Если бы смерть не спасла его, мы, быть может, стали бы свидетелями его римско-католического позора".

А Гейне в 1848 г. приковывает к постели болезнь спинного мозга. В своем, как он это называет, "матрацном склепе" (Matratzengruft), Гейне провел все оставшиеся ему 8 лет жизни. За несколько часов до смерти на вопрос посетившего его друга, упорядочил ли Гейне свои отношения с Богом, поэт ответил со свойственным ему всю жизнь остроумием: "Бог меня простит - ведь это его ремесло!"

Они, эти два человека, окрасившие своей страстью и талантом журналистику первой половины XIX века - Генрих Гейне и Людвиг Бёрне - были различны не только в своих взглядах на искусство и на путь совершенствования человечества, но и в своем отношении к смерти...


Содержание номера Архив Главная страница