Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #20(253), 26 сентября 2000

Евгений РУБИН (Нью-Йорк)

ВАРИАНТ ГРОССМЕЙСТЕРА АЛЬБУРТА

Лев Альбурт

Это было в конце 70-х годов. Два приятеля, молодые, но уже известные одесские шахматисты, гроссмейстеры Лев Альбурт и Семен Палатник фланировали по киевскому Крещатику, провожали оценивающими взглядами встречных девушек (особо внимательными - Альбурт, питавший слабость к курносым блондинкам) и на ходу обменивались маловразумительными для постороннего фразами.

Если бы любопытному прохожему захотелось вникнуть в суть беседы, он быстро потерял бы интерес к ее содержанию, смекнув, что это разговор профессионалов. Говорившие сыпали терминами: "вариант Спасского", "вариант Либерзона", "вариант Корчного". Не исключено, что слух бдительного патриота резануло бы упоминание имени Корчного. Но, рассудил бы патриот, политическое обличье этого перебежчика, а значит предателя, не имеет к передвижениям его фигур по шахматной доске никакого отношения.

Впрочем, вполне возможно, что, окажись в роли слушателя представитель учреждения, которое занимается изучением настроений граждан, он бы мигом сообразил, что скрывается за вроде бы шахматными терминами.

Это было время, когда охота к перемене мест - или, если точно, к смене страны проживания - обуяла сотни тысяч советских людей. Их заявлениями - прежде всего, по тогдашней терминологии, "лиц еврейской национальности" - были завалены городские и областные ОВИРы. Несколько гроссмейстеров к тому времени уже навсегда покинули СССР. В частности, Виктор Корчной стал невозвращенцем, Владимир Либерзон эмигрировал в Израиль, Борис Спасский заключил законный брак с француженкой и поселился в Париже.

Вот лицо, по долгу службы осведомленное об этих перемещениях в среде шахматных корифеев, и смекнуло бы, что Альбурт с Палатником прибегли к коду, чтобы, не опасаясь нарваться на неприятности, обсудить свои возможности последовать за коллегами.

С тех пор пройдет какой-нибудь год, и я приглашу к себе в нью-йоркскую редакцию "Радио Свобода" Льва Альбурта, только что ступившего на американскую землю. Мое интервью с ним займет полчаса эфирного времени. Альбурт успеет рассказать много интересных вещей, связанных с советскими шахматами. Не о самой игре, а о политических играх вокруг нее.

Позже объявился в Штатах и Палатник. Но он избрал для себя "вариант Либерзона", а Альбурт - бегство: оказавшись на турнире в Западной Германии, попросил политического убежища, а уж затем перебрался в США.

Я, тогда, в 79-м, свежеиспеченный американец, только со стажем на год больше, чем у Левы (мы с ним уже давно на "ты"), не стал спрашивать, чем вызван выбор им рискованного окончания вместо спокойного - "варианта Либерзона". По собственному опыту я знал, что на самом деле не такое уж оно спокойное.

Конечно, обратившегося с заявлением об эмиграции не ожидала в случае отказа перспектива угодить за решетку. Но для сделавшего этот шаг, тем более для так называемого труженика идеологического фронта, к каковым относили и нас, журналистов, и шахматных знаменитостей, волчий билет, а с ним и необходимость, чтобы заработать на жизнь, подаваться в шабашники - наиболее вероятное последствие. Перед глазами Альбурта был пример его коллеги Бориса Гулько, отлученного от шахмат и практически заточенного в своей московской квартире.

Перебежчиков же власти западных стран советским властям не выдавали. Главным для беглеца было получить служебную, туристическую или гостевую выездную визу и не выдать свои намерения преждевременно неосторожным словом или поступком. Впрочем, "вариант Корчного" не подходил мне никак. Я не мог оставить на произвол судьбы семью. Да и разного рода проступки сделали меня невыездным. А Альбурт был одинок и постоянно ездил за границу на международные турниры. Словом, меня выбор им варианта не удивил. Удивил меня скорее сам факт: невозвращенцем стал преуспевающий гроссмейстер с хорошим будущим.

Отношение в СССР к шахматным звездам было не чета западному. Их, людей привилегированных, хорошо обеспечивало советское государство, посылало на сборы, оплачивало труд их тренеров. В СССР они считались олицетворением высокого уровня духовного развития народа, который принесли ему заботы партии и правительства. Конечно, отдельные гроссмейстеры уехали. Но Спасский никогда не скрывал, что ему не по душе советские порядки, и, потеряв звание чемпиона мира, окончательно лишился расположения властей. Корчной (справедливо или нет - другой вопрос) считал, что ему в СССР не дадут сменить на шахматном троне Карпова, хотя он, Корчной, того заслуживает. А почему не жилось в Одессе трехкратному чемпиону Украины Альбурту?

Когда мы познакомились поближе, я узнал, что его решение продиктовано политическими мотивами.

- Еще подростком, - рассказывал он, - я не любил эту систему. И с возрастом нелюбовь укреплялась. Мне удалось не только остаться вне КПСС, но и не стать комсомольцем, чем я особенно горжусь, потому что это было довольно трудно. Нам с детства внушалось, что страна Советов находится под постоянной угрозой интервенции, и я надеялся, что когда-нибудь угроза эта осуществится и советская власть падет. Однако, повзрослев, я понял: это - иллюзия. Позже надежду на нападение врагов сменила другая - на то, что система начнет меняться изнутри. Вторжение в Чехословакию положило конец и этой мечте. Стало ясно - надо попытаться уехать. Не только ради собственного будущего. Лишь находясь там, а не здесь, я смогу по мере сил открывать людям глаза на то, что представляет собой советская система и как она опасна для всего мира.

- Наверное, и притеснения, которым подвергался Корчной, повлияли? - спросил я. - Тебе, еврею, ведь тоже не дали бы добраться до шахматного трона?

- Нет, я никогда не тешил себя иллюзией стать претендентом на первенство мира, - без раздумий ответил Лева. - Я люблю шахматы, но не настолько, чтобы посвятить им жизнь. Я не могу назвать свое отношение к ним страстью. Между тем, я давно понял, что достигнуть в этой игре самого верха способен либо гений, либо фанатик, готовый ради успеха на любой труд и любые жертвы. Таль, или Спасский, или даже Карпов - гении. Им не требовалось отдать себя шахматам целиком, да они этого и не делали. Корчной - фанатик. Если бы Корчному сказали, что выиграть матч на звание чемпиона мира ему мешает больная рука, он без раздумий потребовал бы, чтобы ему эту руку ампутировали.

- Я не отношусь ни к гениям, ни к фанатикам, - трезво отозвался о своем даровании Альбурт. - Я не уверен, что превратил бы шахматы в свою профессию, если бы мой университетский диплом физика-теоретика сулил мне лучший заработок. Но я понимал, что способности к физике у меня ординарные, а к шахматам выше. К тому же шахматная профессия позволяла мне вести веселую, приятную и сравнительно легкую жизнь. Думаю, что в шахматах при полной самоотдаче я сумел бы достигнуть класса Полугаевского. В какие-то минуты мне казалось, даже Корчного. Когда я выиграл полуфинал чемпионата страны, опередив среди прочих своего ныне покойного друга Леню Штейна - в отличие от меня, великого шахматиста - мелькнула мысль: раз я победил в полуфинале, почему бы не повторить успех в финале. Однако за подобными удачами обычно следовал холодный душ - в частности, в финале того чемпионата я занял последнее место, - и я успокаивался.

- На Западе гроссмейстер, если он не Фишер, ведет вполне скромное существование, - перебил я собеседника. - Об этом ты подумал?

- Мне это было известно. Я знал, что там школьный учитель материально обеспечен лучше шахматного профессионала, в то время как в СССР я зарабатывал больше университетского профессора. Другое дело, что западный учитель - более состоятельный человек, чем советский гроссмейстер. Но мне ведь не светила возможность стать школьным учителем.

Мне захотелось проверить, правильно ли мое предположение о причине, побудившей Леву путь беглеца предпочесть пути беженца. Может быть, решение бежать пришло спонтанно, когда подвернулся случай? Оказалось, что его выбор был обдуманным. В нем Альбурт проявил себя человеком и последовательным, и трезвым в самооценке. Вот ход его рассуждений:

- Я рассматривал все три варианта отъезда. Все, вроде бы, годились. У меня были хорошие знакомые в Польше. Они помогли бы мне жениться на полячке и с ней перебраться на Запад. В этом случае мне не были бы заказаны даже визиты на родину. Уехав с разрешения ОВИРа, я становился одним из несметной массы эмигрантов. Но ни то, ни другое не вынудило бы меня к активной борьбе с советской системой. Обосновавшись за границей, я, по натуре не склонный к политической активности, возможно, просто поплыл бы по течению, погрузился в заботы о добывании денег, об устройстве быта и т.д. Положение перебежчика - особое. На родине пресса его шельмует. Ему приписываются все смертные грехи. Это автоматически превращает его во врага государства, бросает в лагерь политических борцов.

- К тому же факт бегства более или менее заметного человека становится общеизвестен. Пусть люди задумаются: почему вполне преуспевающий спортсмен не хочет жить в Советском Союзе? Это тоже помощь в борьбе с режимом.

В 70-е годы Альбурт пристрастился к передачам "вражеских голосов". Он даже откладывал свидания, чтобы послушать "Голос Америки", "Радио Свобода" или "Немецкую волну". Он до сих пор помнит цикл передач "Немецкой волны", в которой читали отрывки из книги Владимира Буковского "И возвращается ветер". В одном упоминается парень из Сибири по фамилии Воробьев. Он приехал в Москву и пытался проникнуть в посольство США, чтобы попросить политическое убежище. Милиционеры его, понятно, прогнали. Тогда парень выкрасил лицо черной краской и его, приняв за негра, впустили. Но в посольстве объяснили, что не могут нелегально переправить его через границу. Был дождь, когда он выходил из посольства, и краска стала облезать. Воробьева задержали. И - засадили в психушку, рассудив, что не станет нормальный человек выдавать себя за негра и проситься в Америку, где этих самых негров вешают.

- Мне на ум приходил этот отрывок всякий раз, когда друзья корили меня: вот, другие жизнью рискуют, кто-то пробирается за кордон горными тропами, кто-то летит на воздушном шаре, а ты был в Швеции и явился обратно, - вспоминает Альбурт. - И эти упреки тоже повлияли на мой выбор.

По себе знаю, как велика дистанция от намерения порвать со страной, где ты родился и вырос, до решения вот сейчас, не откладывая на завтра, сделать такой шаг к разрыву, после которого обратной дороги нет. И Альбурт долго откладывал срок побега. Мешали мысли об оставляемых родителях, беззаботная жизнь, слабость к курносым блондинкам.

- Конец этим колебаниям я положил, когда меня включили в команду на матч Кубка Европы в ФРГ, - рассказал мне Альбурт. - Он был назначен на лето 79-го в небольшом городе Золинген, где я уже однажды участвовал в таком же матче. Готовился к отъезду основательно. Я допускал возможность обыска в моей квартире и уничтожил бумаги, которые могли кого-то скомпрометировать. Положил на видное место стопку денег для родителей. Сделал подарки близким людям. Сене Палатнику принес любимую мою и редкую тогда книгу - однотомник Булгакова, сказав, что просто даю ему ее почитать. Другому другу, московскому врачу, вручил 400 сертификатных рублей, объяснив, что оставляю их на хранение, поскольку везти их за рубеж не имею права.

- Значит все-таки тропинку к отступлению на всякий случай сохранял?

- Нет, просто не хотел никого втягивать без нужды в свои дела. Правда, уже в самолете что-то во мне шевельнулось. Но я взял в руки газету "Правда", бросил взгляд на первую страницу, и последняя тень сомнений исчезла.

- Как же удалось тебе в Золингене отколоться от команды? - спросил я, умудренный собственным опытом поездок на спортивные соревнования за рубеж.

- В свободный от игр день я после завтрака сказал соседям по столику, что хочу пройтись. Чем занимается советский спортсмен за границей в выходной? Идет сбывать привезенную на продажу черную икру. Вот и при мне был целлофановый пакет с двумя баночками икры. По-немецки я говорил свободно и, остановив такси, поехал в Кельн. Там я явился в полицию и попросил политического убежища. Дальше были обычные формальности - опросы, заполнение бумаг и прочее. Я сказал, что хочу жить в США. Мое ходатайство было удовлетворено. Две недели я провел в Риме - в те годы перевалочный пункт для эмигрантов, которых приняла Америка, и 30 июля прилетел в Нью-Йорк.

- Чем привлекла тебя Америка? Или думал, что здесь проще устроить жизнь? - прервал я Альбурта.

- Наоборот. Пока рассматривалось мое заявление о политическом убежище, мне позвонил хозяин клуба, организовавшего матч. Его заподозрили в том, что он помог выкрасть меня, а теперь держат взаперти против воли. Я извинился за то, что доставил ему хлопоты, и за то, что по моей вине затруднено проведение матча. Он ответил, что никакой обиды на меня не держит. Более того, пригласил меня работать в клубе, пообещав хорошие условия и бесплатную квартиру. Но я считал, что из Америки мой голос прозвучит громче и будет услышан большим числом людей.

Первоочередные финансовые проблемы, с которыми сталкивался в Америке каждый из нас, новых эмигрантов 70-х годов, у Левы разрешились безболезненно. Он сыграл в открытых чемпионатах Нью-Йорка и США и получил денежные призы - не главные, но давшие ему минимум средств на пропитание и квартплату. Вскоре его бюджет начали пополнять сотрудничество в шахматном журнале, шахматные уроки, гонорары за выступления в турнирах. (Между прочим, он за эти годы успел трижды стать чемпионом страны и победить в двух открытых чемпионатах США). Позднее Альбурт занялся изданием шахматной литературы, в том числе своих книг. Все эти источники верой и правдой служат ему поныне.

- А как же самое важное - то, в чем ты видел свою миссию? Или ее ты отложил в дальний ящик?

- Разве ты забыл, что сам интервьюировал меня на "Радио Свобода", едва я появился в Америке? - ответил он вопросом на вопрос. - Выступал я и на других "голосах". Вскоре после приезда в Штаты я прочитал в русскоязычной газете информацию о предстоящих Сахаровских слушаниях и на первые заработанные деньги отправился в Вашингтон, где они проходили. Там я познакомился с людьми, которых, живя в Союзе, знал по именам: Буковским, Амальриком, Лозанским. Сначала они проявили ко мне интерес как к шахматисту. Но довольно быстро мы сблизились и на почве родственности политических взглядов. Я стал как бы членом их команды, выступал на собраниях, рассказывая о людях, которые на родине томятся в отказе. Меня познакомили с сенатором Джаксоном, активным борцом за свободу выезда из СССР. Его ассистенты получили от меня много данных по этим вопросам.

Если иметь в виду форму, Альбурта можно назвать последователем Корчного - оба они невозвращенцы. Но гроссмейстер Корчной бежал, чтобы устранить барьеры на пути к завоеванию первенства мира. О том, почему поступил так, а не иначе гроссмейстер Альбурт, вы теперь знаете.

- Как я понимаю, ты считаешь миссию, ради которой бежал, выполненной?

- Я сделал то, что мог. И для своего друга Бори Гулько, и для всех, кто оказался в его положении. Наверное, и в том, что советская власть в конце концов рухнула, есть наш вклад. Лично мне, правда, жаль, что ее крушение сопровождал распад страны на части. Живя в Одессе, я никогда не ощущал, что моя страна не Россия, а Украина. Для меня это было одно и то же.

- Ну, а теперь, после распада СССР, кем ты себя называешь?

- Теперь, - уверенно ответил Лева, - американцем. Здесь, в Америке и в Нью-Йорке, я чувствую себя дома.

- На родину в гости не тянет?

- Если и тянет, то не настолько, чтобы пересилить мою нелюбовь к дальним путешествиям. Вот была бы она от Нью-Йорка на расстоянии Вашингтона, съездил бы.

Альбурт свободно говорит и даже пишет шахматные книги по-английски. В числе его друзей и знакомых множество американцев. В отличие от подавляющего большинства беженцев из СССР, он и квартиру снял в районе Манхэттена, где селятся аборигены значительно выше среднего достатка и где среди соседей по дому и близлежащим улицам не отыщешь русскоговорящего. Иными словами, все признаки его превращения в американца налицо.

И тем не менее...

Одна моя знакомая дама из светских кругов эмиграции насчитала в Нью-Йорке 92 русских ресторана. Две трети их находятся на улице Брайтон-Бич, прозванной "маленькой Одессой", и в ее окрестностях. И эти, и остальные похожи друг на друга тем, что переполнены по субботам и воскресеньям и что во всех до утра гремят оркестры. И репертуар этих оркестров одинаков. В нем превалируют произведения типа "Ах, Одесса, жемчужина у моря" и "Добрый вечер, тетя Хая".

Белой вороной в этой толпе близнецов выглядит один ресторан - "Русский самовар", расположенный в самом центре Манхэттена и окруженный с трех сторон бродвейскими театрами. Сюда наведывался перекусить покойный Иосиф Бродский. Сюда нередко заглядывает по вечерам Михаил Барышников. И вообще, это скорей клуб, чем ресторан. Публика - в разное время покинувшие Россию художники, писатели, музыканты, приезжающие из Москвы и Санкт-Петербурга на гастроли актеры. Бывают потомки эмигрантов, бежавших от октябрьского переворота.

В "Самоваре" обязательно встретишь добрых знакомых, с которыми давно хотел повидаться, да все было недосуг. За столиками идет негромкий разговор. По-домашнему тихо наигрывает пианист. Исполняет он все больше старинные романсы, песни на стихи Есенина, собственные композиции. В меню - борщ, пельмени, осетрина по-московски, малосольные огурчики, селедка с картошкой, настоенная на клюкве и кореньях трав водка.

От дома, где живет Альбурт, до "Самовара" - минут десять на такси. Лева, когда он в Нью-Йорке, проделывает путь туда и обратно ежевечерне, без прогулов и выходных.

Вот я и думаю: не потому ли кажется ему слишком утомительным 8-часовой перелет по маршруту Нью-Йорк - Москва, что надышаться российского духа можно и по месту жительства?

P.S. Три года назад я был в Москве и выступал в радиопередаче, слушатели которой задавали мне вопросы по телефону. Среди вопросов был и такой: эмигрировал ли бы я теперь, когда власть в стране переменилась? Я ответил так: "Скорей всего, нет". Хотел я спросить об этом у Альбурта. Но удержала меня вот какая мысль: время летит быстро, и как изменилась обстановка в России после моей поездки, отсюда, из американского далека, трудно судить. - Е.Р.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница