http://www.russianstory.com/

"Вестник" №19(252), 12 сентября 2000

Теодор ВОЛЫНСКИЙ (Коннектикут)

МОМЕНТ ИСТИНЫ

Сократу принадлежит мысль о том, что поэты не сами говорят то, что они говорят. Есть еще что-то, владеющее ими при создании поэтического произведения. Надо полагать, что под этим "что-то" древнегреческий философ видел время, эпоху, в которую жил тот или иной поэт.

Справедливость сократовской мысли подтверждают труды многих замечательных поэтов. Вне времени трудно представить себе творчество Данте и Петрарки, Байрона и Гейне, Есенина и Маяковского. Проникновенное послание Пушкина "К Чаадаеву" ("Товарищ, верь: взойдет она, звезда пленительного счастья...") датировано 1818 годом. Для первой болдинской осени характерны иные темы, иные ритмы: в 1830 году были написаны "Бесы", "Элегия" ("...Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать"), строки из неоконченного стихотворения:

Два чувства дивно близки нам,
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

Некрасовские "Дедушка" и "Декабристки" ("Русские женщины") задуманы почти в одно время - время реформ Александра Второго, время возвращения Сергея и Марии Волконских и других декабристов и их жен из сибирских рудников после амнистии. Год 1941-й - это, конечно же, стихотворения Константина Симонова "Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины" и "Майор привез мальчишку на лафете". О времени "оттепели" напоминают строки Николая Асеева:

Еще за властью 
                люди тянутся, 
не зная меры 
              и цены ей, 
но долго 
          это не останется - 
настанут 
          времена иные. 
Еще гоняются 
               за славою, - 
охотников до ней 
                  несметно, - 
стараясь 
          хоть бы тенью слабою 
остаться на земле
                  посмертно. 

Эти стихи Н.Асеева массовый читатель впервые увидел в четвертом томе антологии "Русские поэты", выходившей в Москве в шестидесятые годы. Благодаря этому же четвертому тому пришли к читателю многие, ранее неизвестные строки Марины Цветаевой, Бориса Пастернака, Ярослава Смелякова и других мастеров русской поэзии.

Каждый раздел тома открывался автобиографией поэта или биографической справкой о нем. Под каждым стихотворением стояла дата его написания. Например, шестьдесят два года тому назад, в 1938 году, Михаил Исаковский написал шутливое стихотворение "И кто его знает", ставшее сразу же популярной песенкой; Константин Симонов - поэмы "Мурманские дневники" и "Пять страниц"; Владимир Луговской - стихотворение "Медведь"; Самуил Маршак - "Честную бедность" и другие переводы из Роберта Бернса. Степан Щипачев (его перу, помимо строк любовной лирики, принадлежат поэмы "Домик в Шушенском" и "Павлик Морозов") отмечал в своей автобиографии: "Наибольшие удачи принес мне 1938 год. Тогда я написал больше двадцати лирических стихотворений. В 1939 году эти стихи вышли отдельной книгой".

О "наибольших удачах", относящихся к 1938 или к 1937 году, другие поэты не вспоминали. Но и никаких горестных раздумий не высказывали, не возмущались, не протестовали (отчаянно храбрым выглядел бы стихотворец, написавший нечто подобное тютчевским строкам: "...в общем хоре душа не то поет, что море, и ропщет мыслящий тростник"). Словно это был самый обычный год, а не время разгула сталинской инквизиции, время гибели многих писателей, ученых, выдающихся деятелей кино - и театрального искусства. Лишь об одном из них - поэте Борисе Корнилове - напоминают годы "1907-1938", предваряющие биографический очерк Ольги Берггольц. А в краткой биографической справке, посвященной Николаю Заболоцкому, приводятся такие сведения: "В 1938 году жизнь и работа Николая Алексеевича Заболоцкого изменилась. Долгие годы он был на строительстве железных дорог в глухих местах нашей родины". Вот как хитро можно написать о тюрьме и ссылке: дескать просто был "на строительстве... в глухих местах".

Правда, есть еще одно упоминание в четвертом томе о страшной дате в истории России. Эта дата - 1938 год - указана под стихотворением Дмитрия Кедрина "Зодчие". В основу его положен общеизвестный исторический факт: в 1555-1560 гг. зодчими Бармой и Постником был сооружен храм Василия Блаженного в ознаменование покорения Казанского ханства.

С этого события и начинается поэтический рассказ:

Как побил государь 
Золотую Орду под Казанью, 
Указал на подворье свое 
Приходить мастерам. 
И велел благодетель, 
Гласит летописца сказанье, 
В память оной победы 
Да выстроят каменный храм!

Многие мастера предлагали свои услуги - "и флорентинцы, и немцы, и прочие иноземные мужи". Но царь Иван Грозный остановил свой выбор на двух владимирских зодчих.

Мастера выплетали 
Узоры из каменных кружев, 
Выводили столбы 
И, работой своею горды, - 
Купол золотом жгли, 
Кровли крыли лазурью снаружи 
И в свинцовые рамы 
Вставляли чешуйки слюды. 

И уже потянулись 
Стрельчатые башенки кверху, 
Переходы, 
Балкончики, 
Луковки да купола. 
И дивились ученые люди - 
Зане эта церковь 
Краше вилл италийских 
И пагод индийских была! 
................................. 
А как храм освятили, 
То с посохом, 
В шапке монашьей, 
Обошел его царь - 
От подвалов и служб 
До креста. 
И, окинувши взором 
Его узорчатые башни, 
- Лепота! - молвил царь. 
И ответили все: - Лепота! 
И спросил благодетель: 
- А можете ль сделать пригожей, 
Благолепнее этого храма 
Другой, говорю? - 
И, тряхнув волосами, 
Ответили зодчие: 
- Можем! 
Прикажи, государь! - 
И ударились в ноги царю. 

Казалось бы, все ладно. Еще один прекрасный храм появится на Руси. Ан нет: царь-изувер, царь-деспот "повелел ослепить этих зодчих, чтоб в земле его церковь стояла одна такова".

Краткость, как известно, сестра таланта. Всего семнадцать строф в стихотворении Дмитрия Кедрина, написанном в духе народных былин. И само по себе оно впечатляет картинами московской жизни шестнадцатого века, живым народным говором ("вот стихи, - как писал А.Твардовский, - а все понятно, все на русском языке"), мыслью о красоте человеческого труда и дъявольском коварстве царя. Но под стихами стоит дата: 1938. И они невольно перекликаются с дьявольскими событиями советской истории, с именем "друга и учителя всех народов", весьма и весьма почитавшего Ивана Грозного и явно перещеголявшего его и всех других царей своей жестокостью и вероломством. Поэтому "Зодчие" стали ярчайшим моментом истины в существе двух тираний - тираний Ивана Грозного и Иосифа Сталина.

Концовка (эпилог) стихотворения, как правило, заключает в себе главную мысль поэта. В последней строфе "Зодчих" речь идет не только о трагедии владимирских мастеров. Гусляры (народные певцы) разносят "запретную песню про страшную царскую милость в тайных местах по широкой Руси". В 1938 году, как и в 1937-м запретные песни о страшной сталинской милости тоже звучали в тайных местах. Не все люди покорно принимали зверства новых опричников.

За 62 года, прошедших со дня создания "Зодчих", были написаны тысячи стихотворений и десятки поэм. Лишь к немногим из них обращаются сегодня читатели. К этим немногим относится и творчество Дмитрия Кедрина. Он родился в 1907 году на Донбассе. Учился в Днепропетровском техникуме путей сообщения. Работал в редакции молодежной газеты, в многотиражке Мытищинского вагонного завода. Был литературным консультантом в издательстве "Молодая гвардия". Во время Великой Отечественной войны ушел добровольцем в армию. Символично, что первый и единственный прижизненный сборник стихов Дмитрия Кедрина носит название "Свидетели". Он вышел в 1941 году.

Поздней осенью 1942 года я прочитал в военном журнале стихи, поразившие меня своей непохожестью на остальные стихотворения того времени - это было восьмистишие Дмитрия Кедрина "Глухота":

Война бетховенским пером 
Чудовищные ноты пишет. 
Ее октав железный гром 
Мертвец в гробу - и тот услышит! 

Но что за уши мне даны? 
Оглохший в громе этих схваток, 
Из всей симфонии войны 
Я слышу только плач солдаток. 

Не менее впечатляющим было и второе маленькое стихотворение - "Красота".

Эти гордые лбы винчианских мадонн 
Я встречал не однажды у русских крестьянок, 
У рязанских молодок, согбенных трудом, 
На току молотящих снопы спозаранок. 

У вихрастых мальчишек, что ловят грачей 
И несут в рукаве полушубка отцова, 
Я видал эти синие звезды очей, 
Что глядят с вдохновенных картин Васнецова. 

С большака перешли на отрезок холста 
Бурлаков этих репинских ноги босые... 
Я теперь понимаю, что вся красота - 
Только луч того солнца, чье имя - Россия! 

Я сразу запомнил все эти двадцать строк. Они были созданы талантом большого поэта и временем, в котором мы жили. И то, что они не забылись, не затерялись в трудном, противоречивом сплетении почти шести десятилетий, что без них невозможно представить себе антологию "Русские поэты" - это тоже момент истины.