Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #19(252), 12 сентября 2000

Яков ЛИПКОВИЧ (Кливленд)

КАК Я ТАНЦЕВАЛ С ОЛЬГОЙ МОИСЕЕВОЙ

Мы сидим в гостиной за столом, накрытым простой клеенкой, и пьем чай с вкусными сухариками. Мы - это известный скульптор Владимир Ингал и две его гостьи - художник Валентина Ходасевич и балерина Татьяна Вечеслова. Ну и я, как бесплатное приложение к этой именитой компании. Усадила меня за этот памятный стол дочь Ингала Кира, с которой у меня, сам не знаю как назвать, то ли дружба, то ли любовь. И тянется эта полудружба-полулюбовь уже не один год, чуть ли не с первой нашей встречи на лекции по западно-европейской литературе в актовом зале филфака.

Я почти свой в этом гостеприимном семействе, состоящем из Кириной бабушки, Кириного папы, самой Киры и их общей любимицы эрдель-терьерши Эльбы. Но из этой четверки мне больше всего по душе сам хозяин дома. И не только потому что он известный скульптор, лауреат разных премий (среди его работ - памятник Римскому-Корсакову на театральной площади, надгробие балерины Вагановой и многое другое, изваянное им или в одиночку, или на пару со скульптором Боголюбовым), но еще и потому, что чувствуешь себя с ним не мелкой сошкой, нулем без палочки, бедным студентом, а одним из тех, кто что-нибудь да значит. К тому же, он большой мастер веселых и необидных розыгрышей.

Так, совсем недавно - был как раз день рождения Киры - я заявился к ним в лакированных туфлях, снятых ребятами с какого-то немецкого дипломата и подаренных мне в Берлине на другой день после его падения. Увидев на мне эти зеркала-корочки, Владимир Иосифович в восторге развел руками и застыл в позе аникушинского Пушкина. Потом он еще пару раз прошелся с низкими поклонами вокруг меня. И этим, на мое счастье, завершил представление...

Впрочем, разыгрывал он не только меня, несгибаемого поклонника его дочери. Однажды под настроение и с Кириной подначки я слепил из ингаловской глины Дон-Кихота, повисшего на своем верном оруженосце. Это было настолько ученически-беспомощно, что я готов был тут же, в мастерской Ингала, смять этот детский лепет и выбросить его в стоящее рядом мусорное ведро. И сделал бы это, если бы не Владимир Иосифович. Он успел перехватить мою руку и велел оставить фигурки в покое. Что было потом, мне рассказала Кира. Сколько ни было посетителей в мастерской, все они ахали и охали перед новой задумкой замечательного скульптора. "Пора, давно пора!" - дружно одобряли они творческие поиски мастера. Среди тех, кто похвалил этот первый эскиз, как что-то очень большое и значительное, была и Валентина Михайловна Ходасевич. Правда, потом, когда ей все рассказали, она, как шепнула Кира, смеялась до упаду...

Вот и сейчас она с насмешливым любопытством поглядывает на меня, припоминая эту историю. Я же избегаю встречаться с нею взглядом и, потупившись, наворачиваю один сладкий сухарик за другим...

Тогда я почти ничего не знал о ней. Только то, что она главный художник Мариинки и племянница Владислава Ходасевича, поэта-эмигранта, о котором у нас на лекциях по понятной причине избегали говорить. Стихов его я еще тоже не читал. О том, что Валентина Михайловна была близким другом Горького, Маяковского, всех известных художников начала века, в том числе Татлина, Ларионова, Гончаровой, Альтмана, Акулова и других, я впервые вычитал из ее воспоминаний, увидевших свет только в конце восьмидесятых годов. С ее мнением - а она была выдающийся театральный художник - считались лучшие актеры и режиссеры советского театра, в том числе Галина Уланова и сидящая напротив меня, весело переглядывающаяся с Владимиром Иосифовичем Татьяна Вечеслова.

Из тех немногих книг, которые я взял с собой в эмиграцию, была и эта - "Портреты словами" В.М.Ходасевич. И я до сих пор нет-нет да и перечитываю ее, набираясь там мыслей и душевных сил, столь необходимых мне, как писателю и, в общем, уже как старику, в наших запоздалых скитаниях. Я восхищен, как точно и выразительно описывает она людей - и очень знаменитых, и не очень. Что ни слово - мазок необыкновенно талантливого художника. Вот ее первое впечатление от Горького, ставшего ей потом, можно сказать, вторым отцом: "...Передо мной высокий, тонкий человек с упрямо посаженной на туловище небольшой, по отношению ко всей фигуре, головой, отчего он кажется выше, чем на самом деле. Сразу поразили пристально вникающие, необычайно внимательные, думающие, детской голубизны глаза. Рука, протянутая мне, ласковая, мягкая и доброжелательная. Движения неторопливы, походка скользящая, легкая, неслышная. Необычайная простота и естественность. Ничего от "знаменитости". Очень хорошо сшитый серый костюм непринужденно сидит на нем, рубашка голубая (почти совпадающая с цветом глаз), с мягким воротником. Удивило отсутствие галстука..."

Словесный портрет во многом дублирует ее же известный портрет Горького, что в музее писателя. Правда, фон там взят не с натуры, а написан по воображению. Горькому этот портрет очень нравился. Он считал его одним из лучших. Пройдет еще какое-то время, и за работами Валентины Ходасевич начнут охотиться не только коллекционеры, но и крупные музеи.

А тем временем Валентина Михайловна и ее муж, Андрей Романович Дидерикс, стали своими в "большой семье" Горького. Как и все в ней, от мала до велика, они не избежали дружеских прозвищ. Валентину Михайловну теперь звали Купчихой а Андрея Романовича - "Диди".

Сохранилось множество писем М.Горького к Валентине Михайловне. Приведу начало одного из них: "Милая Купчихонька, хорошая моя - как живете? Поверите ли, что без Вас скучно, что не хватает так хорошо знакомого, всегда куда-то быстро бегущего человечка и неловко так долго не слышать голоса, который немножко капризно зовет: "Диди!"

Мы трое - Мак (Максим - Я.Л.), Соловей (художник Иван Ракицкий - Я.Л.) и я - вспоминаем Вас ежедневно - уж так повелось! - то и дело раздаются возгласы: эх, если бы Купчиха? Вот бы Купчиха! Хорошо бы Купчиха! и т.д." (Берлин, 1921).

И таких теплых, дружеских писем Горького к В.М. Ходасевич десятки...

Как друг Валентина Михайловна была нужна не только Горькому и его близким. Еще тогда за столом, накрытым простой клеенкой, я обратил внимание на то, как трогательно, почти по-блокадному, поделилась она последним сухариком с Татьяной Михайловной Вечесловой, и как они обе тихо фыркнули, заметив мое удивление...

О том, насколько они были близки, я узнал все из той же книги: "Делаю балет "Эсмеральда". Ее танцует Татьяна Вечеслова. На примерке костюма выяснилось - мы обе комики. Смеялись до слез и развеселили весь цех. Таня стала моей ежедневной необходимостью, а я - ее. Она необычайно талантлива, артистична, хватает все на лету (иногда даже во вред себе, но таков темперамент). Создала образ Эсмеральды настолько разносторонний, - и лирический, и трагический - что в третьем акте танец ревности доводил мужчин до слез <...>. Таня - лучшая Зарема, да и все, что бы она ни танцевала, всегда лучше. С Улановой они со школьной скамьи лучшие подруги. Дарования и характеры противоположные, но любят друг друга. Нет предела Таниным выдумкам, часто эксцентричным. У нее все через край..."

Дружба Валентины Ходасевич и Татьяны Вечесловой выдержала испытание временем. Таким же верным и надежным другом был и дядя Валентины Михайловны Владислав Ходасевич, один из ярчайших поэтов двадцатого века. Я недавно еще раз перечитал его книги. Как он любил своих друзей и как был верен им! Почитайте его очерки о пушкинисте Михаиле Осиповиче Гершензоне, о зяте Брюсова, незадачливом поэте Самуиле Киссине (Муни), о творчестве великого еврейского поэта Бялика и о многих других друзьях и современниках Ходасевича, и вы многое поймете...

А Татьяну Вечеслову любили не только Валентина Ходасевич и тысячи зрителей, но и великая Ахматова, которая ох как скупа была на дифирамбы! И тем не менее, именно Вечесловой она посвятила одно из самых "ахматовских" своих стихотворений "Надпись на портрете". Но о нем позже...

...Начну эту часть с рассказа о другой, также очень дорогой мне книге, которую я не держал в руках с того дня, как отправил ее, в числе прочей литературы, с ленинградского почтамта в США. Так и пролежала она в коробке с книгами три года и три месяца, пока я случайно не наткнулся на нее. Когда-то мой отец в качестве художественного редактора "Музгиза" немало поломал голову над тем, чтобы она была, как он любил повторять, "не хуже других юбилейных", явно намекая на книги, выпущенные к ... летию очередного великого вождя и учителя. Он хотел, чтобы она выглядела как можно нарядней и в то же время по-петербургски строгой. Прошло полгода, и книга, нареченная, по требованию сверху, официально - торжественно "Государственный ордена Ленина Академический театр оперы и балета имени С.М. Кирова", причем сразу на двух языках - русском на титульном листе справа и английском на шмуцтитуле слева, появилась в продаже. И выход ее почти в день в день совпал с широко отмечаемым 200-летием первого русского музыкального театра. Помню, как на мой наивный вопрос, почему театр назван в честь политического деятеля, не отличавшего па-де-де от па-де-труа, отец, оглянувшись, шепнул, что в чем другом, а в балеринах оный вождь разбирался отменно.

В общем, книга эта мне дорога как память об отце. И еще парочкой веселых эпизодов, связанных с некоторыми ее героями.

Начну с Нонны Ястребовой, прима-балерины театра, упоминаемой на многих страницах книги. Нет смысла перечислять все ее титулы и звания. Она, действительно, была прекрасной балетной актрисой, лучшей исполнительницей роли Маши в "Щелкунчике". Но я знал ее еще как жену одного моего однокашника по университету Бориса Фельда. Бывший "смершевец", он обладал удивительной способностью втираться в доверие к людям и информировать об их мыслях и взглядах Большой дом. В 70-80-х годах он "прославился" тем, что постоянно, из номера в номер, публиковал на страницах "Ленинградской правды" антисионистские и антиизраильские статьи. Выступал он обычно не под своей дразнящей еврейской фамилией а под ласкающим черносотенный слух псевдонимом "Б. Кравцов". На него, на его статьи ссылалась армия партийных пропагандистов, выступавших перед народом с разоблачением коварных замыслов сионистов. С Нонной же Ястребовой он развелся еще в университетские годы: похоже, она быстро раскусила его и, как говорится, отряхнула прах со своих божественных ножек...

Однако, несмотря на развод с Нонной, Борис по-прежнему был вхож за кулисы Мариинского театра. Однажды он привел в нашу небольшую студенческую компашку, собравшуюся на квартире одного из ребят, Игоря Бельского и Ольгу Моисееву. Игорь уже был лауреатом Сталинской премии, заслуженным артистом республики. Ольга тоже была заслуженной плюс лауреатом Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Берлине. Тогда для нас, недавних фронтовиков, это звучало как строчки из призывных песен. Кто-то завел патефон, и я под вкрадчивые звуки танго (то ли "Счастье мое", то ли "Донна Клара") перехватил Ольгу Моисееву у Фельда и повел ее, вчерашнюю Одетту из "Лебединого озера", вокруг большого обеденного стола. Танцор я был, конечно никудышный. Честное слово, очень немногие из девчонок рисковали танцевать со мной. Можно представить, каково было бедняжкам, когда моя ножища (45-й размер и кирзовый сапог с подковками) всей тяжестью опускалась на их нежные пальчики. При виде меня, входившего в зал, где кружились пары, те, кто посмелее, демонстративно отворачивались, а те, кто послабее духом, убегали через запасную дверь. Другой бы на моем месте, наверное, махнул рукой на танцульки и засел бы за классиков марксизма-ленинизма, чьи произведения входили в обязательные и сверхобязательные списки литературы. Но чертов зуд в пятках! К тому же, мне было двадцать три года, из которых я три года воевал.

Я не знаю, можно ли назвать танцем то, что я выделывал своими конечностями, но Ольга терпеливо сносила все мои непростые перемещения в пространстве. Мне кажется, ее даже забавляло это. За танго последовал фокстрот, за фокстротом румба, за румбой вальс-бостон, а мы все танцевали и танцевали. Улучив момент между двумя танцами, когда я поправлял галстук, а Ольга заглянула в зеркало на стене, Борис Фельд одними шипящими звуками предупредил меня, чтобы я бросил свои гнусные поползновения. Я выставил ему из-под полы пиджака дулю, но тут возник Игорь Бельский и, показав Ольге на часы, увел ее в неизвестном направлении...

Больше я Ольгу Моисееву не видел, вот только на картинках в папиной книге...

Однако мои танцы с прима-балеринами на этом не кончились. Прошло еще лет двадцать, и вот на какой-то встрече деятелей культуры в нашем писательском ресторане на Воинова, 18 я оказался за одним столиком с ... Татьяной Вечесловой, которая уже давно не танцевала, была, как она пояснила, педагогом-репетитором Мариинского театра. Званий, наград и титулов у нее было ничуть не меньше, чем у Улановой и Дудинской. В писательский дом ее занесли, если не ошибаюсь, поиски то ли соавтора, то ли редактора своих будущих воспоминаний. Я уже не помню, кто кого пригласил на вальс: я ли ее, она ли меня. Но мы с ней вошли в такой азарт, что едва не сбили с ног нашего куратора из Большого дома.

- Давно я так не танцевала! - шутливо заметила Татьяна Михайловна.

- Я тоже, - скромно признался я, - последний раз я танцевал с Ольгой Моисеевой!

- То-то видна школа! - улыбнулась она.

- Я понимаю, что до ваших партнеров, Сергеева и Чабукиани, мне далеко! - вздохнул я.

- Не скромничайте! - сказала она.

- Скромность украшает советского человека! - изрек я.

- Вы думаете? А теперь давайте тряхнем стариной! Покажем, как надо танцевать!

-Покажем! - ответил я и... повалился на соседний столик, опрокидывая все, что на нем стояло.

Но, к счастью, мои коллеги по литературе быстро поставили меня на ноги, и я продолжал танцевать... Я видел, забавляясь этим запредельным танцем, что Татьяна Михайловна уже не знала, как от меня избавиться. Однако стоило мне только напомнить ей о нашей давней встрече у Ингалов, как она, посмеиваясь, протанцевала со мной - в пику всем - еще два таких же диких танца.

А теперь самое время напомнить о ее дружбе с Анной Ахматовой. Да, она была близким другом Анны Андреевны и одним из прототипов героини "Поэмы без героя" наряду с Ольгой Судейкиной-Глебовой. Об этом есть запись в дневнике Ахматовой: "Биография героини (полу-Ольга - полу-Т. Вечеслова)..." 26 августа 1961 года.

Ей же посвящено одно из самых "ахматовских" стихотворений:

НАДПИСЬ НА ПОРТРЕТЕ

                                    Т. В-ой

Дымное исчадье полнолунья,
Белый мрамор в сумраке аллей,
Роковая девочка-плясунья,
Лучшая из всех камей.

От таких и погибали люди,
За такой Чингиз послал посла,
И такая на кровавом блюде
Голову Крестителя несла.

1946

Так что, судя по всему, я легко отделался...


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница