Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" #19(252), 12 сентября 2000

Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

КУЧУГУРЫ И ОКРЕСТНОСТИ

Чудеса современного телевидения таковы, что так вот, запросто, сидя в американской квартире, можно побывать в воронежском селе Кучугуры, что в Нижнедевицком районе, на самой границе с Курской областью. Знакомые места. Когда-то на старом газике по скверным дорогам я не раз ездила в тот район, бродила по воронежским, курским, тамбовским полям. Проезжала и те самые Кучугуры. Начало шестидесятых. Хрущевская оттепель для меня, собственного корреспондента "Комсомольской правды" по Черноземью, ассоциируется с клятой кукурузой, торфоперегнойными горшочками, мычащими от голода колхозными коровами, пустыми магазинами, серой баландой в районных столовках.

Итак, по каналу НТВ нам показали аж 25 серий этакой своеобразной мыльной оперы. Там не было душераздирающих страстей и жгучих красавиц, как в мексиканских и бразильских фильмах, кстати, невероятно популярных в российской глубинке. Там была просто голая правда о современной деревне. Не знаю, как кто, а я спешила освободиться от всех своих дел к четырем часам, чтобы двадцать минут побыть с кучугурцами. Вглядывалась в их изборожденные морщинами лица, слушала их корявую, неповторимо самобытную речь. Нет, мне совсем не было скучно. Уж очень все близко. Уж очень больно.

Во всем этом было еще одно потрясение. Столько лет минуло с тех пор, как я скиталась по тем местам, столько произошло перемен, технических и прочих революций. Развалился казавшийся вечным в своей монолитной силе Советский Союз. Прокатилась и сгинула перестройка вместе с нашими надеждами и мечтами на скорые прекрасные перемены. В России появились миллионеры и миллиардеры. A вот тысячи, сотни тысяч кучугур стоят все такие же заброшенные, как и в мои времена. Осенью и ранней весной утопают они в непролазной грязи, зимой засыпает их снегом. И такое впечатление (я много раз испытывала это на себе), что ничего нет более в мире, кроме этой затерянности...

Фильм снят в 1995 году. Но что это меняет? Жизнь спешит по-прежнему мимо сельской глубинки. Российская деревня переживает сейчас период своего сильнейшего упадка. Фермерство, на которое так уповали в конце восьмидесятых, увы, массовым не стало. Колхозы и совхозы с падением социалистической системы утратили былое величие, незыблемость. А что же осталось? Выживание в одиночку на обломках коллективного строя.

Вот главная героиня сериала Елена Ивановна, невысокая беззубая старушка с круглым лицом. Глаза от смущения перед телекамерой держит опущенными. А когда поднимает их на корреспондента, они сверкают небесной голубизной. В молодости, видать, была недурна собой. Одета в старый ватник, на голове клетчатый полушалок. Во всех ее словах - незлобивость, покорность судьбе. Через весь фильм проходят ее четыре бестолковых овечки, которые постоянно трутся о ноги хозяйки.

- Да какой с их прок, - отвечает Елена Ивановна на вопрос корреспондента, - никакого проку и нет. Так, от скуки, для забавы их держу. Иной раз поругаешь их, иной приласкаешь. Корм им заготавливаю. Все ж таки не одна.

Другие действующие лица и позлословят, и на односельчан понаговаривают, и начальство поругают. А Елена Ивановна никого не корит, не упрекает за свою бедолажную жизнь. Да и не знала она ничего другого.

- Мне бы вот только угольку на зиму. А так чаво мне надо? А ничаво. Можа к весне-то и опрокинуся (это она про смерть так - К.К.). Ельцину, говоришь, жалиться? Да рази он будя помогать кажной старухе? Таких как я видимо-невидимо...

Так рассуждает добродушная Елена Ивановна. Другие кучугурцы, особенно мужики, которые еще в силе, на чем свет клянут власть, особенно ту, что рядом - директора совхоза, районных начальников. Главная претензия - не платят зарплаты. Люди работают и ничего за это не получают. Прямо как на заре коллективизации. Тогда ставили палочки, позже трудодни. Только ничем материальным и зримым они не подкреплялись. В моем родном колхозе имени Фрунзе и до войны, и во время нее, да и после люди ничего от своего колхоза не получали, кроме горячих обедов в дни страды. И работали - удивительное дело! - не за страх, а за совесть.

Но сколько можно эксплуатировать совесть русского крестьянина? Впрочем, это тоже уже ушло в небытие. Народ в деревне тащит все: молоко с фермы, корма, доски, гвозди и прочее.

А ведь когда-то взять чужое одним из тяжких грехов считалось. Вороватый народишко в каждой деревне был наперечет. Его сторонились, презирали. Даже самосуды устраивали. Но это в те далекие времена, когда в крестьянских семьях сохранялись Божьи заповеди: не укради, не убий... Когда стояли среди полей и лесов незатейливые сельские церквушки. Потом разрушили, священников посажали да постреляли по личному указанию Владимира Ильича.

Нашу церковь перестроили в школу. Мы сидели за партами, сделанными местными плотниками из больших деревянных икон. Мой сосед, рыжий мальчишка Вилька, выколол деве Марии глаза перочинным ножиком. Мне потом приснился страшный сон: будто ходит по нашим буеракам женщина в длинных голубых одеждах, и из ее незрячих глаз капают слезы...

Порушенный кучугурский храм был заставкой к каждой серии фильма. А приход, видно, был не бедный. Храм большой, каменный, с отдельной колокольней. Колокола и один крест сняли, а второй, по свидетельству местных жителей, не смогли. Погнутый, он держится до сих пор, как вечный укор тем, кто уничтожил многовековый уклад жизни, дабы установить навечно новый. Да только ошиблись умники. Что на разрушении, на подавлении замешано, к добру не приводит.

В первое воскресенье после Пасхи православные христиане празднуют Красную Горку. Это и день памяти усопших, родных, близких. И вот съезжаются и сходятся на кучугурский погост люди со всей округи. Ведь когда-то это было большое село. Пьют люди в память об умерших водку из граненых стаканов, закусывают, кладут на могилы крашеные яички, венки из искусственных цветов. И какая-то бабуля, пережившая своего сына, громко причитает: "Сыночек мой дорогой, да на кого ж ты меня спокинул!.."

И этот безутешный плач - как камертон к этой серии о духовной жизни кучугурцев. На фоне разрушенной церкви, на фоне могил с бумажными розами...

История русской деревни накрепко связана с крепостничеством. Его неистребимый дух висит над ней, как вечное проклятье. Им пропитано все: сам вид неказистых изб с покосившимися заборами, оторванными калитками, бродящими по дворам свиньями, непролазной грязью проселков - и вся эта бесприютная стынь, которая вечно курится над деревней, отбрасывает саму мысль поселиться тут навсегда. Отсюда бегут. А обратно редко кто возвращается. О ней тоскуют в отдалении и отшатываются в страхе, как только к ней приближаются. Она неуютна и уныла, как воронежская степь днями поздней осени. Она даже отдаленно не напоминает ту благостную жизнь советских поселян, которую нам щедро показывал когда-то кинематограф.

Особенно это касается деревень, располагающихся в самом центре России. На окраинах страны живут и просторнее, и чище. Такой вот парадокс.

Когда я переезжала из Молдавии в Воронеж, коллега в "Комсомолке" так сказал про мое новое назначение: "А, ты перебираешься в посконную Русь...". Я удивилась - ведь еду-то не в тьмутаракань, а в благодатные черноземные края. Только позже поняла и прочувствовала ту фразу. И в самом деле - посконная Русь, которую, кажется, никогда не отмыть и не отдраить.

Еще в конце 50-х годов зимой народившихся телят и ягнят держали тут в избах. Открываешь дверь, тебя наотмашь ударяет смрадный дух. Здесь варили еду и для семьи, и для скотины. В люльке висит ребенок, а под ней устроился телок с поросенком. Так проходила жизнь крестьянских поколений. А в Курской области кое-где еще топили "по-черному", то есть дым не выходил из трубы, а оставался в хате, оставляя на стенах черную копоть. Эти избы так и называли курными...

На полях увидела я полное запустение. И это на знаменитых черноземах, которые есть чистое золото и национальное богатство. Никита Хрущев в хозяйственном раже любил тогда совершать вояжи-набеги в разные регионы, наводить порядок, давать разносы. И вот доходит очередь до ЦЧО. Высокого гостя ждали в Воронеже на большое совещание. Стоял ноябрь, уже выпал снег. А тут на беду выяснилось, что в пригородном колхозе да еще у самого шоссе не успели убрать кукурузу, столь нежно любимую культуру генсека. Что делать? Ведь как раз сюда и лежал планируемый маршрут Хрущева. Кто-то предложил: а давайте ее рельсой придавим к земле. Если еще свежий снежок выпадет, вовсе незаметно будет. Сказано-сделано. Придавили. Ждут высокого гостя. Приезжает Никита Сергеевич, и ему исхитрились-таки письмо всучить о той злополучной кукурузе и рельсе. Эх, и взвился тогда Хрущев! Чуть не всю речь на совещании посвятил этому. "Вы тут песни распеваете - "Под Воронежем у нас хороши поля", а сами кукурузу рельсами убираете!"

Вся страна потешалась тогда над воронежской историей. Представляю, каково было пережить этот позор секретарю Воронежского обкома партии, известному самодуру С.Хитрову, который уничижал людей за любую провинность. Во всяком случае, когда бедного Никиту снимали с должности, Брежнев вспомнил про обиженного Хитрова, призвал его на заседание Политбюро, где тот, в отместку, и заклеймил волюнтариста Хрущева, за что был вызван на работу в Москву и произведен в союзные министры.

Да, земли там отменные, а порядка нет. Я подивилась тому, как ничтожно мало выращивается на прекрасных землях, при мягком климате не только фруктов, но и обычных овощей. Написала об этом статью. Ее быстро напечатали в "Комсомолке" да еще снабдили карикатурой. В области она имела резонанс, обком засыпали гневными письмами осмелевшие в годы оттепели люди, которым надоела полуголодная жизнь.

И вот звонок из приемной самого Хитрова: явитесь завтра в 8: 30. Значит, с утра пораньше на ковер. Забыв про то, что я корреспондент всесоюзной газеты, Хитров начал на меня орать. Дело дошло почти до рукоприкладства. В тот же день я выехала в Москву. Редколлегия стала решать, как реагировать на непотребность зарвавшегося самодура. Написали письмо в "Правду". Поначалу обещали напечатать, потом испугались. Позвонили тогдашнему председателю Совмина Российской федерации Г.Воронову. Нам сказали, что он якобы приказал Хитрову принести мне извинения. Никаких извинений не последовало. Мне было велено редакционным начальством наступать на мозоли воронежским деятелям как можно чаще, что я не без удовольствия и делала. А через полтора года меня перевели в Москву, в центральный аппарат редакции. Моя воронежская эпопея окончилась. Покидала я этот город без сожалений...

А фильм про Кучугуры продолжается.

- Когда колхозы-то строили, - повествует Елена Ивановна, поглаживая рукой одну из своих верных подружек-овечек, - разорили, совсем раскурочили наше село. Людей добрых незнамо за что выслали куда-то. А в колхозе пошли неполадки да раздоры всякие. А в войну, когда мужиков на фронт угнали, ох, как мы чижало работали. Не приведи Бог. И пахали, и сеяли на себе. А щас уж мы остарели, никому ненужные пинсинеры. Только вот пензию не приносють который месяц. Картошку растим, она и выручае.

А с картошкой приключилось в Кучугурах целое дело. В начале девяностых на Западе появилась мода - помогать России, сбросившей, наконец, с себя тоталитарное иго. И вот какая-то швейцарская фирма подарила Нижнедевицкому району завод по переработке картофеля. Как говорится, не имела баба хлопот. Привезли упакованное оборудование. А его где-то надо поставить, смонтировать да в ход пустить. Неровен час, обратно швейцарцы припожалуют поглядеть, как их подарок работает. Кучугурцы к дару иноземцев отнеслись, думаете, с благодарностью? Напротив, с большим подозрением.

- А чавой-то им вздумалося нам подарки дарить? - рассуждает наша Елена Ивановна. - Я думаю, они имеють какую-то выгоду. Може, хотять с нас деньги получить. Да на кой это им за бесплатно-то?

И то сказать, люди привыкли, что с них шкуру дерут. А тут - пожалуйста. Делать нечего, пришлось строить завод, машины устанавливать. Да вот беда - картошки не хватает в округе, чтоб ее перерабатывать. Она и так хорошо в дело идет. Совхоз ее мало производит, люди для себя выращивают да на базар немного свезут, чтоб живые деньги иметь на хлеб, сахар.

И все же пустили линию, которая изготавливает пюре. Позвали народ, чтоб продегустировал и сказал свое слово. И вот сидят наши герои, с опаской и воркотней горячее пюре пробуют. И вдруг одна старушка удивленно произносит:

- Ты глянь, а ведь ничаво, есть можно. Ну, швейцары...

- Можно, можно, - дружно загалдели другие кучугурцы и давай ложками работать.

С российским народом не соскучишься.

В 93-м году поехала я от "Литературной газеты" в один подмосковный совхоз, где голландские фермеры решили наших селян учить выращивать высокоурожайную морковь своих сортов. Любо-дорого было глядеть, как споро и ловко работали голландцы, этакие добродушные здоровяки с большущими, что твоя лопата, руками. Привезли они с собой всю технику. Работали сезон. Теперь как раз шла уборка. Морковка уродилась на славу.

Так вот, трудятся голландцы в поте лица, а неподалеку на скамейке сидят те, кому они хотят передать свой уникальный опыт, и судачат:

- Ишь, черти, как стараются. Небось незадаром.

- Ну, ладно вырастили морковь, а куда ее девать-то такую пропасть?

- Как куда, на совхозную ферму. Свиньи сожрут.

Думаю, что свиньям и скормили голландскую морковку. Ясно было, учить чему-то этих людей было бесполезно. На будущий год я приехала в тот район и выяснила: голландцы оставили свою технику совхозу в дар. Пользуйтесь, выращивайте вкусную морковь. Да куда там! Машины, которые когда еще научатся делать в России, так и остались ржаветь под дождями.

Поездила я от "Литгазеты" по крестьянским хозяйствам Западной Европы. И грусть меня охватывала всякий раз, как сравнивала их с нашими колхозами. Два раза была в Венгрии, основательно ознакомилась с аграрными делами этой страны. Не знаю, как там сейчас, а тогда в глухую пору советского застоя, венгры вполне успешно обманывали соцсистему. Раз уж обязательно нужны госхозы и кооперативы - вот они, пожалуйста. Но почти в каждом крестьянском дворе существовал этакий надомный цех. Женщина, имеющая четверых детей, доила 12 коров, которые стояли на ее дворе. Другая откармливала в домашних условиях 1000 цыплят. Третья выращивала томаты, перцы, баклажаны. Пенсионер похвастался мне, что он один откормил бычков на целый железнодорожный состав!

Вот вам и личное подсобное хозяйство. Можно было заниматься только им, хорошо на этом зарабатывать, да и пенсия при этом начислялась. И ты честный труженик, а не проклятый собственник, которого костерят на всех собраниях.

Австрийская деревня блистает чистотой. Нигде не растет чертополох, не валяются - упаси Боже - старые автомобильные шины или изношенные сапоги. Да что там, бумажки на сельской улице не увидишь. На перекрестках сельских дорог стоят тележки с горшками вьющейся герани.

В предгорье Альп увидела я красивый храм с чудесным названием - Мария в Снегах. Мне объяснили: тут раньше всех в округе выпадает снег. И вот как только становится белым-бело, съезжаются сюда люди. Один раз в году открываются церковные врата. А стоит церковь в своем уединении такая ухоженная, чистенькая, прибранная, сверкающая цветными окнами-витражами. Тут-то я вспомнила ослепленную Богородицу из нашей деревни...

В большом двухэтажном доме шведского фермера видела вещи XIX века. На расписном "бабушкином" сундуке стояла дата его изготовления - 1830 год. Еще наш Пушкин был жив! А напольные часы были изготовлены в 1845 году. И они прекрасно шли и отбивали каждый час.

Неспешная, размеренная жизнь, без потрясений, революций, без экспроприаций. Чтобы вырастить английский газон, надо стричь его не один десяток лет. Чтобы добиться качества человеческого быта, надо, наверное, научиться беречь саму жизнь, ее ткань, ее основу. России это не дано. Ее хозяйство ведется неряшливо и бестолково. Порядка в нем нет.

Вот думаешь: как большая культура духа (Чехов, Толстой, Чайковский, Репин, Саврасов) может уживаться со столь низким уровнем повседневного быта? Бездорожье, грязь, мухи в доме стало делом привычным и обыденным. Только неповторимой красоты русская природа сияет в своей первозданной прелести. Э, куда это меня понесло! А сколько погублено зазря великолепных лесов, рек, озер! Техника в плохих руках - страшная вещь. Не потому ли все теперь взрывается, тонет, ломается?

Захирела российская деревня. "Серп не жнет, подкова не куется, песня вдалеке не раздается..." Что Кучугуры, что ближние, что дальние окрестности - все существуют под знаком заброшенности, забытости. "Вот приедет барин, барин нас рассудит..." Барин, царь-батюшка, президент. Кого-то все ждут, на кого-то надеются. Только не на себя, не на собственные силы.

За десять лет не принят Закон о земле, не проведена земельная реформа. Но сняты прежние запреты и ограничения. Ведь раньше что? Держать лошадь - упаси Бог. Это ж средство производства, а стало быть, и обогащения. Лишние огородные клочки обрезали, и они, никому не нужные, зарастали крапивой. В Краснодарском крае много лет боролись против того, чтобы люди на своих личных участках не снимали по два урожая в год. А земля-то на Кубани какая - посади оглоблю, так вырастет тарантас. Вот народ и приспособился. Сначала раннюю капусту посадит, снимет, свезет на рынок, а землю другими овощами займет. Проклятые частники, мы вам покажем, как обогащаться на государственной земле. Целые сражения устраивались. А уж если кто вздумает во дворе маленькую тепличку поставить, так милиционеры разрезали автогеном.

Одним словом, с "пережитками" частнособственнической психологии боролись со знанием дела, со страстью и одержимостью. Благо в стране был богатейший опыт накоплен по части изыманий и конфискаций. Вот и доборолись, что нынче не хотят крестьяне лишнего клочка земли. Трудно да хлопотно. Привыкли работать на государство, на "дядю". Он хоть платит немного, да у него можно и украсть, а можно и схалтурить. Так порушились главные крестьянские устои, которые держались когда-то на крепчайшей привязанности человека к земле. С ней рождались, с ней умирали и ложились в эту же самую землю. Отучили, отбили охоту. Все и пошло в селе вкривь и вкось.

В начале 90-х годов я много занималась проблемой российского фермерства. Удивительно то, что поначалу землю брали в аренду не крестьяне, а городские люди с деревенскими корнями, которых потянуло в сельскую жизнь. С какой же откровенной ненавистью их встречали во всех Кучугурах и во всех окрестностях! "Кулаки, захребетники, мироеды понаехали на нашу землю. Да мы вас в порошок сотрем..." Люди в муках и трудах строили дома, сараи, конюшни, а их и сжигали, пускали "красных петухов". Горели фермерские постройки в Поволжье, на Смоленщине, на Тамбовщине. Вместе с ними сгорела сама идея свободной жизни на земле, которая нам казалась тогда такой заманчивой, такой достижимой. Сколько замечательных людей вынуждены были все бросить, уехать. Поначалу в России было около миллиона фермерских и крестьянских хозяйств. Сейчас осталось что-то около 200 тысяч.

Как опасно прерывать естественное течение жизни! Меня буквально потрясла ситуация, сложившаяся в Литве. Уж как литовцам не хотелось идти сначала в колхозы, бросать родные гнезда-хутора и переселяться в общие поселки. Надо признать, нигде в стране Советов я не видела столь благоустроенных поселков. Литовцы постарались впрямь. Добротные дома, красивые палисадники, сады камней, музеи, спортивные комплексы, бассейны, великолепные школы. Не знаю, чем это объяснить. Прибалтийским трудолюбием? Но почему тогда у латышей такого не получилось? Да и эстонцы поотстали.

Когда Литва получила свою долгожданную независимость, крестьяне возопили: из колхозов не уйдем! А что? Пенсия доярки была больше пенсии советского академика. Сидячую забастовку на несколько дней возле здания сейма устроили. Слишком много выстрадано, чтобы в одночасье разорвать созданное тяжелым трудом на мелкие кусочки. Такая вот была литовская странность.

Жизнь на земле не терпит крутых поворотов, изломов. Это дело устойчивое. Именно в нем - фундамент процветания страны, нации.

Увиденное на телеэкране село Кучугуры, эти старики и старухи, бредущие с кошелками, с авоськами, чья жизнь, как говорится, прошла не за понюшку табаку; стынущая осенняя распутица, порушенная церковь; мальчишки, сидящие верхом на сивой лошадке; береза на взгорке, распустившая по ветру тонкие ветви, - все это навечно запечатленный в душе образ Родины, давно уж попавшей в беду.


Смотри также:


Содержание номера Архив Главная страница