Содержание номера Архив Главная страница

[an error occurred while processing this directive]

"Вестник" №16(249), 1 августа 2000

Людмила ВАЙНЕР (Чикаго)

КАК ОДИН ФРАНЦУЗ ХОТЕЛ СЖЕЧЬ МОСКВУ

Поль Моран

1924 год, лето. Брики, Осип и Лиля Юрьевна, вместе с Маяковским сняли удобную и просторную дачу в Сокольниках. Теперь у каждого из них, в отличие от городских, довольно "уплотненных" условий, стало по комнате - и еще одна общая. К этому времени "Про это", крик сердца, было уже написано и пережито - период "горячей и полной" любви поэта и Лили прошел. У нее промелькнул ряд недолгих увлечений и одно подольше - Краснощеков, крупный хозяйственник, который как раз тогда находился в тюрьме за финансовые злоупотребления. По жизни Маяковского, живого человека, тоже пробежало несколько женских имен.

На даче, как и на их городской квартире, продолжал собираться цвет тогдашней литературы - и разные другие любопытные личности. Среди этих последних был француз Жан Фонтенуа, аккредитованный в Москве печатным агентством Гавас, которого завсегдатаи дома прозвали "Фонтанкиным". Он-то и привел в гостеприимные Сокольники Поля Морана, сравнительно молодого, но уже известного журналиста и автора нескольких эффектных романов. Этот Моран, обладавший некоторым дипломатическим опытом, был послан в загадочную Россию для помощи новому французскому послу, подобного опыта не имевшего. Но главное для Морана было собрать в этой непонятной и неизвестной миру стране литературный материал для очередного своего - скажем по-современному - бестселлера.

Дача в Сокольниках и люди, там жившие и там гостевавшие, оказались для него просто кладом: не говоря о том, что языкового барьера не было (хозяйка свободно владела французским), он попал в самую "гущу" советского литературного мира. Тут появлялись загадочные коммунисты и сотрудники ЧК, приходили и затевали споры разные колоритные личности, и, вдобавок, развивались неожиданные любовные отношения (втроем - или даже вчетвером?) А рядом находилась Москва, с ее куполами, ресторанами, новой идеологией и НЭПом.

Затем он уехал домой, а через несколько месяцев последовал сюрприз: вышел в свет новый роман Поля Морана "Я жгу Москву". Для французских читателей это была лишь увлекательная история "из жизни русских" -с неменьшим интересом они читали бы о приключениях своего соотечественника и среди черных племен Африки. Но для Москвы, для ее литературных кругов все личности, все их непростые отношения, вся обстановка, представленная там, были узнаваемы до мелочей. Чего там только не было: и любовный треугольник, где дама, прототип Лили, называлась "Василиса Абрамовна" (откуда Моран взял Василису? - кажется, так звали первую жену Шкловского, или это было позже? - а насчет "Абрамовны", так Лиля была в девичестве "Каган" и "Уриевна"), а в "Мордухае Гольдвассере" - поэте "громадного" (для субтильного француза) роста и необычайной активности просматривался Маяковский, плюс Осип, плюс еще некто "из окружения". Цепкий моранский глаз ухватил в описании Москвы и "двойные рамы, уплотненные замазкой", и общий квартирный телефон, который соседи тягают туда-сюда, и разрисованные пролетарскими лозунгами трамваи, и новаторскую (с биомеханикой и лестницами на сцене) постановку Мейерхольда. Специально для читателя-француза тающий на улице снег сравнивался с "кофейным пломбиром", а сани (что за Россия без саней?) катились по гололеду, "похрустывая, как глазированное пирожное".

Роман был написан язвительно и с фантазией, что только разжигало интерес и способствовало сплетням. Ко всему прочему, удивляло обилие евреев, описываемых с едким антисемитским душком. Карикатурно изображались не только интимные отношения, но и многие реалии московской жизни. Ну, вот хотя бы такая картинка: "... У мавзолея два неподвижных солдата вытянулись в струнку по сторонам гробницы, как у лотка с мороженой осетриной". Так обернулось "сокольническое гостеприимство"...

В давнем советском литературоведении утверждалось, что ответом на этот памфлет явился роман жившего в то время во Франции польского писателя Бруно Ясенского "Я жгу Париж", который спустя два года публиковался в органе французской компартии "Юманите", а через год был издан, уже на русском языке, в советской "Роман-газете". "Ответом" его можно было бы считать лишь по названию - и по политической направленности.

Действие романа происходило в Париже, его героями были хорошенькая мидинетка Жанна и ее друг Пьер, оказавшийся безработным. В городе возникла эпидемия чумы, затем разгорелось рабочее восстание, по радио выступил с призывом "председатель рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов города Парижа". Среди восставших имелся даже бывший матрос броненосца "Победа" - во всем просматривались аналогии с Октябрьской революцией.

Этот роман, хоть и представлял собой первый прозаический опыт писателя, читался с увлечением. Перечитывая его сейчас, я увидела две подробности, не замеченные раньше среди других интересных приключений: первая - один из руководителей восставших дает указание испытывать "новое противочумное средство" на арестованных фашистах (ау, доктор Менгеле!), и другая - большая организованная экспроприация продовольствия у "богачей" села (не они ли - будущие кулаки?) для голодающих Парижа. Вот как отозвалась "коммунистическая убежденность" у этого талантливого и умного автора...

В 1928 г. Ясенский был арестован и выслан из Франции по обвинению в том, что его роман "призывает к низвержению существующего строя" (а он и призывал!). Против высылки выступили с протестом около сорока видных французских писателей. Его то выдворяли из страны, то пускали обратно, но в результате (и на его беду) Ясенский все-таки был выслан. Он прибыл в Ленинград, а позже стал советским гражданином.

В 1937 г. он был арестован - и сгинул. Его произведения перестали печататься. А старые издания были изъяты, так что "писатель Бруно Ясенский", вместе со своими яркими прокоммунистическими "Человек меняет кожу", "Нос" и др., возродился лишь в двухтомнике 1956 г., где был помещен и его старый роман "Я жгу Париж", и никогда не издававшийся, провидческий "Заговор равнодушных". Эпиграф к нему звучал так: "Бойся равнодушных - они не убивают и не продают, но только с их молчаливого согласия существует на земле предательство и убийство". Этими "равнодушными" в большой степени были и мы с вами...

А что же наш Поль Моран? Его след отыскался в воспоминаниях барона Филиппа Ротшильда (пивали вино Мутон-Ротшильд? Это из его виноградников и его винодельческого завода). Когда в 1940 г. немецкие фашисты оккупировали Францию, оставив от нее небольшой "свободный" кусочек с правительством в Виши, барон, французский гражданин, убедился, что сражаться за освобождение родины он может лишь во французских соединениях, формируемых в Англии, и поэтому попытался из Марселя (который был в "свободной" зоне) туда добраться. Все усложнялось тем, что в этой зоне уже готовилась высылка французских евреев в концлагеря. (Тут я несколько забегу вперед и сообщу, что большая семья его двоюродного брата, тоже Ротшильда, и небедного человека, который не верил, что немцы могут - ему! - причинить какое-то зло, и который никуда не уехал, была увезена в лагерь и там погибла. Спаслись лишь двое детей, сумевшие сбежать из транспорта).

В Марселе барон пытался связаться с испанским консулом, чтобы уже через Испанию добраться до Англии. Посол, не желая себя компрометировать, назначил ему (все же - Ротшильд!) встречу в частном доме. Придя туда, барон, к своему удивлению, увидел в гостиной Поля Морана, с которым был знаком в Париже, и его жену Елену, в девичестве - богатую румынскую принцессу Сутцо. Как оказалось, Моран служил в дипломатическом корпусе правительства Виши, тесно сотрудничавшего с фашистами. Консул был тут же, но в подобной ситуации говорить с ним о визе было не с руки, тем более что мадам Елена разразилась тирадой:

- Уезжать - какое безрассудство! Ведь немцы такие милые люди и с прекрасными манерами! Все зло в Европе от того, что власть захватили продажные евреи и масоны, и только немцы нашли правильный выход!

Барон спросил:

- Мадам известно мое имя?

- Ну, конечно, Филипп, но ведь вы совсем другой, они вас не тронут!

Поль Моран не промолвил ни слова. Он сидел, уставившись в пространство, пока его благоверная продолжала декламировать. Уходя, барон увидел, что консул улыбается. Отсюда помощи ждать было нечего.

Барону удалось все же, заплатив контрабандистам, через горы и тропки, проникнуть в Испанию. В Мадрид он добрался оборванный и с рюкзаком за спиной, имея единственную мысль - поскорее раздобыть комнату в гостинице, немного привести себя в порядок и двигаться дальше. Когда он записывал в гостиничную книгу свое имя, кто-то тронул его за плечо. "Я повернулся. Это был Поль Моран, учтивый и безукоризненно одетый. Без сомнения, он прибыл в Испанию вовсе не пешком через Пиренеи, как я.

- Филипп! Что вы здесь делаете?

- Мне не о чем с вами разговаривать, - ответил я и отошел. Если этот известный господин и не доложит обо мне куда следует, то, во всяком случае, мне в этой гостинице не место".

Насчет дальнейшей судьбы барона: он добрался-таки до Англии, где вступил во французский корпус и потом участвовал в освобождении Франции. А вот что было дальше с Полем Мораном: после Мадрида, где произошла его неожиданная встреча с бароном Филиппом и где он был с дипломатической миссией, Моран стал послом в Румынии от коллаборационистского правительства Петена. При приближении советской армии к румынской границе он сбежал в Швейцарию и позже послал, уже оттуда, поздравительную телеграмму генералу де Голлю: "В связи с освобождением Парижа" (!). Естественно, от де Голля никакой реакции не последовало, и Моран обосновался в Берне. Но... в конце концов ему все забыли и все простили, и даже избрали во французскую Академию, в число "бессмертных".

Где и как окончил свои дни Поль Моран, я не знаю, да и зачем узнавать, ведь известность этого человека сродни славе Герострата. Но все же он, небесталанный сочинитель, хоть и коллаборационист, хоть и стремившийся к успеху любой ценой, хоть и "прощенный" академик, - живая фигура того времени, интересного нам во всех своих проявлениях, и автор романа, показавшего (хоть и в кривом зеркале) нашу Москву 20-х годов. Наверное, поэтому не так давно в Париже вышел в новом переводе В. и В.Марамзиных на русский язык его роман-памфлет "Я жгу Москву". Доставайте, кто может, прочесть стоит.

Но ни одной другой книги Поля Морана, ни на каком языке, в библиотеках большого Чикаго не сохранилось...


Содержание номера Архив Главная страница